Когда два дня назад Канте и его спутники вернулись из Халендии, памятник этому свирепому богу не вызвал у них особого восторга. Прибыли они в Кисалимри совершенно подавленными, понимая, что потерпели поражение, и были уверены, что неудачная вылазка лишь ухудшила их положение.
«Теперь, когда Элигор восстал из своей спячки, на что мы можем надеяться?»
Предупреждение Тихана омрачило их возвращение к берегам Южного Клаша. Они явились сюда, чтобы перегруппироваться. У них не было особого выбора. С появлением в Азантийе Микейна с отравленной королевой на руках там стало слишком опасно, особенно после того, как Врит засек их в глубинах Цитадели Исповедников.
К моменту их отплытия королевские легионы уже рыскали по всему городу, переворачивая каждый камень в поисках беглецов. Что еще хуже, слухи разлетались быстрее самых быстрых почтовых ворон. Сообщения о появлении в городе принца-изменника укрепили уверенность в том, что это клашанцы отравили королеву Миэллу, подвергнув риску ее неродившегося ребенка.
В этом смысле провалившаяся миссия и вправду лишь усугубила ситуацию.
«Как мы теперь можем надеяться хоть когда-нибудь отыскать ключ для управления турубьей?»
За спиной у Канте послышалось недовольное бурчание:
– Если ты будешь подниматься еще медленней, то скоро мы будем пятиться назад.
Принц проворчал Рами в ответ:
– А ты попробуй тащить этот тяжеленный плащ вверх по такой лестнице!
– О, но ты так замечательно в нем смотришься… Поистине царственно.
– А толку-то…
Канте поддернул упомянутое одеяние повыше на плечи. Его неожиданно вызвала в стратегический зал императрица Аалийя, Просветленная Роза Южного Клаша. До этого он уже присутствовал в этом плаще на полуденной трапезе с посланником Каар-Саура – государства, которое империя пыталась склонить к увеличению поставок летучего железа для клашанских войск. Такой алхимически закаленный металл – легкий, но очень прочный – был необходим для увеличения численности имперского воздушного флота. Увы, но переговоры не увенчались успехом – посланник Каар-Саура не был особо впечатлен тем, что преломил хлеб всего лишь с принцем-консортом, а не с самой императрицей.
«Даже когда я явился весь такой принаряженный, причесанный и благоухающий маслом для волос…»
Канте лишь нахмурился при виде своего помпезного обмундирования. На нем были традиционная шапочка имри и мантия с широкими рукавами, доходящими ему до колен, – все это было вполне терпимо, да и Рами был облачен точно таким же образом. Но с плеч у Канте свисал еще и этот неподъемный плащ. Золотая и серебряная вышивка на нем образовывала фамильный герб Хэшанов, изображающий горного ястреба в полете, с огромными бриллиантами вместо глаз и когтями, отлитыми из чистого золота, и все это великолепие весило примерно столько же, сколько полные боевые доспехи.
Рами улыбнулся – раздражение Канте его лишь позабавило.
– Есть такая клашанская поговорка: чем толще плащ, тем тоньше человек.
– И что это значит?
– Что только неуверенные в себе люди стремятся подать себя с таким пафосом – чтобы скрыть то, чего им недостает.
Канте тяжело вздохнул.
– Наши каарские гости, видать, так и подумали…
– Коли так, то они жестоко ошибались. Я-то был с тобой в бане. Нет в тебе ничего худого или тонкого. Особенно в том, что у тебя между ног.
Канте споткнулся об очередную ступеньку, ошеломленный подобной откровенностью. Даже после года, проведенного на этих берегах, он по-прежнему испытывал неловкость от подобной бесхитростной прямоты.
Клашанская культура была общеизвестна свой жесткой структурой с разделением на головокружительное множество всевозможных каст, но основные различия пролегали между правящим классом имри, что на их языке означало «божественные», и низкорожденными – теми, кто должен был оставаться закутанным с головы до пят, находясь вне собственного дома. У клашанцев имелась даже поговорка касательно этой строгой кастовой системы: «Каждый на своем месте, каждый в своей чести».
Тем не менее при всех этих строгостях отношения клашанцев отличались удивительной ветреностью – как в браке, так и вне его. Именно поэтому Канте мог носить императорскую мантию и сидеть на троне рядом с императрицей, но так никогда и не завладеть ее сердцем и даже не разделить с ней постель. Все знали, что эта честь принадлежит другому. Тем не менее никто не высказывал никакого презрения или стремления насмехаться над ним по поводу подобной ситуации.
«По крайней мере, мне в лицо».
Канте вспомнил, как уже обсуждал этот вопрос с Фреллем. Алхимик тогда предположил, что обнаруженная здесь повальная ветреность может быть как-то связана как раз со строгой кастовой системой клашанцев – жесткой и чрезмерно сложной.
«Когда один винт излишне затягивают, другой зачастую ослабевает», – предложил тогда объяснение Фрелль.
Что, безусловно, находило свое подтверждение.
Особенно в случае с Рами.
