– У меня был такой офицер, – сказал Шарль. – Благодарение Эриде, только один. Ну и ад, должно быть, в швейцарском войске.
В почтовой карете прибыли двое. Один представился как Антонио делла Роббиа из банка Медичи. Он был в длинном коричневом одеянии, двуцветных бело-коричневых шоссах и весь усыпан драгоценностями. Говорил он хрипло, чихал и все время за это извинялся.
На втором было строгое платье белого льна с широким капюшоном и удобные, хоть и не новые, разношенные башмаки, на носу – очки с темными стеклами в изящной серебряной оправе. Он на тщательном школярском итальянском представился как Грегор фон Байерн, натурфилософ.
Тимей Платон громко обратился к фон Байерну по-немецки, отвел его в сторонку, и они о чем-то быстро заговорили.
Гонца звали Клаудио Фальконе.
– Вы от Сфорцы, да? – спросил Шарль.
– Да, – сдержанно ответил Фальконе.
– Возможно, в таком случае я знаю, что в вашем послании.
Фальконе резко повернулся. Наступила тишина. Шарль обвел собравшихся взглядом, явно наслаждаясь произведенным эффектом, потом запрокинул голову и прокричал:
– Мой дорогой кто угодно! Помоги! Сфорца.
Он рассмеялся средь общего молчания и сказал:
– А где ваша спутница? Это, конечно, только прикидки пехотинца, но если бы я ехал далеко, рискуя, что меня занесет снегом, и не имея иной еды…
– У дамы дела на севере, – холодно ответил Фальконе. – Естественно, я предложил ей место в карете… и свою защиту.
Он коснулся серебряного жезла.
– Значит, я попал пальцем в небо, – рассмеялся Шарль.
Йохен Крониг сказал:
– Синьорина переодевается. Для всех постояльцев наверху приготовлены горячие ванны. Ужин будет скоро.
Обеденная зала была натоплена и ярко освещена свечами и лампами. Снег стучал в закрытые ставни. Когда гости, сменив дорожное платье на чистый бархат и дамаст, спускались к ужину, Крониг встречал каждого у основания лестницы, спрашивал, доволен ли тот комнатой, достаточно ли теплой была ванна, хорошо ли расставили его вещи. Затем гостю подносили деревянную, окованную серебром чашу с крепким горячим гипокрасом, благоухающим имбирем и корицей.
Слуги в льняных одеждах, бесшумно ступая кожаными паттенами, внесли тарелки горячего супа из пастернака. Был сыр бри с горчицей и медом, сушеные груши, распаренные в сахарном сиропе. С хоров над кухонной дверью звучали флейта и лира; Крониг извинился, что музыкантов всего двое.
Внезапно Крониг обернулся. Его глаза расширились, круглое лицо побагровело.
– Ты!
В углу рядом со слугой стоял человек в широком синем балахоне, грубом и залатанном, и турецкой феске с желтой бахромой. Башмаки на нем были из некрашеной кожи, прибитой к деревянным подметкам, чулки – толстые шерстяные. Он накладывал себе куски дичи, говядины и белого хлеба с подноса, который терпеливо держал слуга.
Человек в балахоне замер, глядя на трактирщика, потом затолкал кусок мяса в рот, сложил пальцами дулю и указал ею на камин; пламя взвилось и рассыпалось цветными искрами. Все повернулись в ту сторону. Человек в балахоне, воспользовавшись этим, схватил кувшин вина и рванул к выходу.
Крониг разозлился.
– Ноттесиньор – могучий колдун, – сердито сказал он. – Я думал, он на конюшне. Ну, поглядим, как ему понравится, когда…
– Вот, мой добрый хозяин, – сказал Тимей Платон, протягивая серебряную монету. – Человеку нужно есть. Даже колдуну.
Крониг тут же смягчился.
– Разумеется, профессор доктор.
Гонец Фальконе был в ладно скроенном черном дублете с вышитыми знаками его ремесла на груди и шелковых чулках. Банкир делла Роббиа переоделся в алые шоссы и красную с золотом подбитую мехом мантию. Горячая ванна совершенно исцелила его простуду. Фон Байерн остался в белом льне, но сменил дорожные башмаки на домашние туфли белой кожи. На шее у него висел на серебряной цепи черный выпуклый диск – рондель, геральдическое пушечное ядро.
– Где этот… француз? – спросил капитан Гектор, отхлебывая из окованной серебром чаши.
– Вы правы, – сказал Платон. – Его здесь нет.
Фальконе сказал:
– Дама по-прежнему наверху.
Внезапно лицо у него зверски исказилось, он взялся за перила и посмотрел наверх, но тут же с улыбкой обернулся:
– Господа… синьорина Катарина Рикарди.
Она спускалась легким уверенным шагом, умело придерживая длинное платье из шелка цвета
Даже ветер на мгновение стих.
– Госпожа Катарина, – сказал Клаудио Фальконе, – служит в Миланском театре, одна из его при…
– Прошу вас, мессер Фальконе, – с улыбкой перебила она, – господа подумают обо мне превратно… в самых разных возможных смыслах. Я занимаюсь костюмами и гримом, а на подмостки выхожу лишь в многолюдных сценах или с хором.
– Дама, разумеется, скромничает, – объявил Фальконе. – Я знаю, что она много раз блистала на сцене…
