Он вошел в свои внешние покои, мастерскую. На окнах были установлены доски, к которым Грегор булавками прикалывал чертежи. Ричард сетовал лишь, что Грегор тратит на булавки больше, чем на все остальное. Они требовались серебряные – железные ржавели и портили бумагу, а заказать из Германии никелевые было недосуг.
С внезапной радостью, что подумал об этом, Грегор вытащил полдюжины булавок и воткнул в свой широкий рукав. Они имели обыкновение исчезать в его отсутствие. Их таскали служанки, но не для себя, а для конюхов и пажей, желавших произвести впечатление на молодых дам, которые, возможно, не так радовались бы подаркам, если бы знали их происхождение. Впрочем, возможно, и юноши огорчились бы, узнав, на что идут их подарки. Некоторые булавки определенно возвращались на его чертежные доски после того, как их заново покупали за серебряные монеты.
Грегор вывернул рукав и похлопал по серой ткани. Он был в самом центре целой экономики булавок.
Он прошел в дальнюю комнату, освещенную одним только камином. На кровати сидела женщина. При его появлении она быстро повернула голову.
– Элейна? – спросил Грегор, чтобы она услышала его голос; сам-то он видел ее отчетливо. Она была в чистом фартуке, чепце и в холщовых домашних туфлях на довольно больших ногах.
– Говорят, вы уезжаете, профессор, – без всякой нерешительности сказала Элейна; нерешительность была не в ее характере. – С войском герцога, в Лондон.
– Да.
– Зачем вам? – (Да, точно, без тени нерешительности.) – Вы не видели Миддлгем, когда герцог уезжает на зиму. Тут так тихо и пусто, даже в большом доме.
– Меня попросили.
– Но не приказали? Да и вообще, вы не герцогский вассал, – сказала она, уверенная в своей победе.
– Мне надо ехать, – ответил Грегор, потому что это была правда, и он не хотел внушать Элейне ложных надежд, если ее чувства к нему можно назвать надеждой. У герцога вполне могут быть причины держать при себе ручного вампира, но он постарается укоротить поводок и уж точно не оставит кровососа в замке со своей женой. Грегор предполагал, что Элейна это все понимает, только не говорит из страха его обидеть.
– Я не бывала в Городе, – сказала она. – Это далеко?
Он вздрогнул, но тут же сообразил, что она имеет в виду Лондон, а не Византий.
– Несколько дней, если дороги не заметет.
– Тогда вам не стоит ехать голодным.
Грегор замер. Она встала, сняла фартук и расстегнула платье, затем опустилась на колени у его ног. Он расшнуровал ее нижнее платье. Руки у него не дрожали, и он не знал, радует это Элейну или огорчает. Она, трепеща, потянулась к крючкам его мантии.
У Грегора рот наполнился слюной, грудь сдавило. Прежде ему надо покормиться, утолить нестерпимый голод, а потом и она наконец получит свое удовольствие. Грегор взял со стола плоскую деревянную чашу.
Элейна села на кровать, припала к нему, бледная в свете камина: порфир и алебастр. Он гладил ее кончиками пальцев и, чтобы отвлечься, любовался изгибом ее спины и ее улыбкой. Напряжение росло слишком быстро, как будто он изголодался, чего на самом деле не было.
Он нашел ее в худшее для обоих время. Грегор заглянул на кухню, где ему иногда оставляли тайком чашку теплой крови (так могут кормить кусачего пса), когда различил странные звуки в буфетной. Элейна стояла одна, в фартуке поверх одного лишь нижнего платья, простоволосая, и всхлипывала, сдерживая слезы. Она сгрызла ноготь так, что из пальца лилась кровь.
Сперва Грегор хотел повернуться и уйти, однако он уже много месяцев не пил человеческой крови и решил всего лишь поцеловать ранку, не разжимая зубов – только смочить губы в крови. Потом он взял ее руку, и Элейна неловко поклонилась, пытаясь объяснить, в чем дело, и Грегор решил быть вежливым и выслушать…
Пламя полыхнуло. Элейн чуть слышно ахнула; Грегор передвинул пальцы, и она тихонько застонала от восторга. Она не почувствует боли, когда он вскроет ей вену. Ему не раз говорили, что боль и страх придают крови более изысканный, более насыщенный вкус; про возбуждение тоже так говорили. Грегор допускал, что дело в особых гуморах, поступающих в кровь, но не верил в это по-настоящему.
Он надеялся, что никогда не пресытится настолько, чтобы в такое поверить.
Мысль немного его смутила. Последний раз он пил из Элейны меньше четырех недель назад. Опасности не было – он знал безопасное время и дозы не хуже, чем образованный больной знает латинское название своего недуга, – однако что ведет к пресыщению, если не излишества?
Однако ему вскоре предстояло уехать на много месяцев, если не навсегда.
Он вновь задумался, кто из Ричардовых людей ее бросил; Элейна не называла имени, страшась мести. Димитрий наверняка знал, но после шотландского краха у Дими не было времени на разговоры.
Грегор видел, что Элейне приятно, но это его не удивляло; ему и прежде случалось зарабатывать пропитание таким образом. Он хотел знать, счастлива ли она.
