Царь поднялся, поправил плащ и подошёл к брату своей жены.
– Анвалорг, – выдавил Пронзающий Шип, – не наше имя… не наше…
– Прости, Эгорхан. – Арнадон начертал пальцем по воздуху небольшой круг и внутри него появилось сложное
– Ты не один из нас, – простонал коленопреклонённый эльф, – ты… ты…
– Прости, – сказал Рогатый Царь ещё раз.
Эгорхан Ойнлих закричал.
Эгорхан Ойнлих сел на ложе. Пропитавшиеся п
Рядом шевельнулась Мелитиль. Она всегда спала крепко, но волнение мужа чувствовала даже сквозь сон. Все айонны были сильными эмпатами.
– Любимый?
– Прости, – выдохнул эльф.
Её подбородок оказался на его правом плече, руки обвили торс мужа, а нежная грудь прильнула к напряжённой спине.
– Снова этот сон?
– Да… снова.
Уже очень много веков Эгорхана Ойнлиха, Великого Сорокопута, не оставлял один и тот же кошмар. Он вынужден был раз за разом переживать день, когда пресёкся великий путь уленвари. Когда они не смогли подарить своим детям будущее, которого те были достойны. В тот день Рогатый Царь пощадил смертных и прекратил завоевательный поход, хотя мог единолично изничтожить их грязные орды. Причины он так и не открыл, а потом история развивалась так, как развивалась.
Великий Сорокопут считал день Нан-Маргула одним из самых тёмных в истории Лонтиля. Тогда он едва не потерял жену… но потерял потом. Из-за решения своего царя.
Эгорхан отстранился от Мелитиль. Воздух опочивальни холодил влажную кожу при движении, отчего становилось легче. Эльф открыл двери на балкон, опёрся о перила. Внизу расстилался Лес Шипов, спокойный и мирный. Занималось утро нового дня.
Мелитиль приблизилась к мужу, поцеловала его в левую, прозрачную щёку. Она делала так порой, будто каждый раз доказывая, что не боится уродства, которое он сам себе причинил. Холодный осенний ветер приласкал золотые волосы айонны, её гибкий стан и полные груди.
– Мы с тобой впервые увиделись тогда.
– Да. Но для меня тот день запомнился больше другим.
Она вздохнула.
– Этот сон приходит только во время особенных тревог, муж мой.
– С чего бы мне тревожиться? Сегодня мы с тобой отбываем на запад. Войска собраны, Закатная Крепь подготовлена, враг появится через месяц, если сохранит прежнюю скорость. Чего бы мне тревожиться? Я люблю войну…
– Я тоже волнуюсь о них. – Обмануть айонну было почти невозможно. – О наших детях. Они где-то там, далеко, и не проходит часа, чтобы я не думала о происшедшем. Что случилось с моей девочкой? Почему она сбежала? Каким опасностям подвергаются Бельфагрон и Саутам
Капли сока, что заменяли айонне слёзы, упали на перила и те затрещали, исторгая свежие побеги. Эгорхан крепко обнял жену, присоединяясь к её тревогам и горестям, разделяя часть ноши, которую несут бессмертные.
– Наши дети вернутся и всё вновь будет по-старому, как и должно быть. Обещаю тебе.
Это были только слова, но кто бы знал, как сильно они помогали в час боли и страха. Особенно слова кого-то любимого и дорогого.
Обнимая жену, Великий Сорокопут чувствовал, как пульсировало на пальце обсидиановое кольцо.
Улва сидела на бочке с водой и крутила в пальцах кусок свежего хлеба. Свежего. Хлеба.
Всякий корабельщик знал, что в плавании свежего хлеба не бывает, он слишком быстро портится и занимает много места. Для стремительного лодара важна каждая мера веса, от этого зависит жизнь, так что в дорогу берутся сухари. Но нет, когда она сказала Оби, что корабль идёт слишком медленно и припасов может не хватить, он взял у неё из рук сухарь, сломал его пополам и протянул обратно кусок свежего тёплого хлеба, словно только что из печи. В другой руке был такой же кусок. Парень сломал и его, протянул ещё один кусок. Ни один из кусков хлеба не был меньше изначального сухаря.
– Наколдованной едой сыт не будешь, – сказала тогда Улва.
– Это создано Господом, ешь и будь сыта.
А ещё вода. В бочке, на которой сидела орийка, раньше плескалась протухшая муть, но Оби коснулся её и превратил в свежую, родниковую воду. Были чары, способные и не на такое, разумеется, но то – чары, жесты, слова, рисунки. Улва вдосталь насмотрелась на тёток Бергд
Обадайя же изменился сильно и пугающе быстро. Вчера она его знала, а сегодня это был уже другой че… что-то иное. Тётки-шаманки всегда говорили, что самая страшная участь, – стать одержимым. В этом мире, да и в иных тоже много духов, которые мечтают обрести плоть. Ради такого они готовы на что угодно, и сейчас ей казалось, что телом этого доходимца завладел кто-то чужой.
