–
Айз Седай. Морейн. Внезапно он заметил, что запястья его слишком тонки, а кисти костлявы, и уставился на свои руки. Он болен. Болезнь как-то связана с кинжалом. С кинжалом, рукоять которого украшена рубином, и с давным-давно погибшим, пораженным порчей городом под названием Шадар Логот. Все это было каким-то смутным и далеким и совершенно никакого смысла не имело, но он знал, что это был не сон. Эгвейн и Найнив везли его в Тар Валон для Исцеления. Это он еще помнил.
Мэт попытался сесть, но завалился на спину: он был слаб, как новорожденный ягненок. С трудом он сумел приподняться и откинуть в сторону единственное укрывавшее его шерстяное одеяло. Одежда куда-то подевалась, – возможно, ее убрали в стоявший у стены шкаф, который украшала резьба в виде побегов виноградной лозы. Сейчас, впрочем, отсутствие одежды Мэта не волновало. Собравшись с силами, он встал, нетвердой поступью прошелся по цветастому ковру и остановился передохнуть, опершись на кресло с высокой спинкой, затем, пошатываясь, перебрался от кресла к столу с позолоченными завитками на ножках и по краям столешницы.
Комнату ярко освещали свечи из пчелиного воска, по четыре в каждом из высоких подсвечников, с маленькими зеркальцами позади язычков пламени. Зеркало куда больше, висевшее на стене над отполированным до блеска умывальником, явило Мэту его отражение: исхудалый и тощий, со впалыми щеками и с ввалившимися темными глазами, волосы свалялись, слипшись от пота, тело согнуто, как у старика, а сам он пошатывается из стороны в сторону – так под ветром колышется трава на пастбище. Мэт заставил себя выпрямиться, но вид его от этого намного лучше не стал.
На столе, прямо перед ним, стоял большой, накрытый салфеткой поднос. Мэт унюхал аппетитные запахи съестного и сдернул салфетку с подноса, на котором обнаружились два больших серебряных кувшина и несколько блюд тончайшего зеленого фарфора. Ему доводилось слышать, что за подобные изделия Морской народ требует платы серебром, по весу равной с фарфором. Юноша ожидал увидеть крепкий говяжий бульон или печенку – кушанья, какими потчуют немощных. Вместо этого на одном блюде высилась изрядная горка ломтей жареной говядины, сдобренных коричневой горчицей и хреном. На других тарелках были разложены жареный картофель, сладкая фасоль с луком, капуста и масляный горох. Рядом – соленья и кусок желтого сыра, нарезанный толстыми ломтями хлеб с хрустящей румяной корочкой и блюдце сливочного масла. Один из кувшинов, на чьих боках еще оставались мельчайшие капельки осевшей влаги, был наполнен молоком, а от другого исходил аромат, очень напоминавший приправленное пряностями вино. Всего этого хватило бы на четверых. Рот у Мэта наполнился слюной, а в желудке у него заурчало.
«Сначала выясню, где же я нахожусь», – подумал Мэт, однако сперва он свернул в трубочку ломтик говядины, обмакнул его в горчицу и только потом оттолкнулся от стола и направился к трем высоким узким окнам.
Деревянные ставни с прорезными узорами прикрывали окна, но сквозь прорези в створках юноша увидел, что снаружи стоит ночь. Во тьме пятнышками светились другие окна. На мгновение Мэт в расстройстве тяжело привалился к белокаменному подоконнику, но потом, взяв себя в руки, начал думать.
Как говаривал отец Мэта, стоит пораскинуть мозгами – и самую худшую напасть можно повернуть к своей выгоде, а Абелл Коутон, вне всяких сомнений, был лучшим торговцем лошадьми во всем Двуречье. Когда кому-то порой представлялось, будто ему удалось провести отца Мэта, то все всегда оборачивалось так, что он-то и садился в лужу. Нет-нет, Абелл Коутон ничего бесчестного не совершал, но надуть его не доводилось даже народцу из Таренского Перевоза, а ведь всякому известно: эти на ходу подметки срежут. А все потому, что Абелл Коутон всякое дело старался обдумывать со всех сторон, какие у того были.
Тар Валон. Должно быть, это Тар Валон. Эта комната явно из числа дворцовых покоев. Лишь один разукрашенный цветочным узором доманийский ковер стоит столько же, сколько целая ферма. Более того, Мэт больше не чувствовал себя больным, а судя по тому, что ему говорили, Тар Валон единственный оставлял ему шанс на выздоровление. По своим ощущениям по-настоящему больным он не чувствовал себя никогда, даже тогда, когда Верин – еще одно имя, выплывшее из тумана, – сказала кому-то рядом с ней, что он умирает. Сейчас Мэт чувствовал себя слабым, как ребенок, и голодным, словно отощавший от бескормицы волк, но почему-то он был уверен, что Исцеление свершилось.
