– Сегодня мы прибудем в Рабский простор, – только и успел шепнуть на привале Юлиан, вытянув длинные ноги. – Бегите, когда вокруг вас будет мало охраны. Или дождитесь, когда вас продадут и увезут подальше, где нет магов – их сейчас много где угнетают. Но ради всех богов, бегите! Не будьте дураком! Вам есть зачем возвращаться на Север, в отличие от меня…
Потом его принудили заботиться о юронзии, которому стало лучше – лихорадка спадала.
Еще позже, когда солнце уже было в зените, Юлиан и Филипп опять шли привязанными к верблюдам, как и остальные рабы, и загребали босыми ногами песок. Юлиану этот день дался особенно тяжело. Его качало из стороны в сторону, как пьяного, а кровь капала из носа. Как ни пытался Филипп принудить караванщиков быть милостивее и посадить больного раба на верблюда, он только получил несколько ударов плетью.
Не имея подпирающих его высоких хребтов, Рабский простор раскинулся в каменистой пустыне почти до самого горизонта. Питавшая его река разлилась широко. У ее берегов жили оседлые племена. Они поддерживали этот единственный в пустыне большой город – по факту гигантское круглогодичное стойбище, – выращивали финиковые пальмы, ячмень, виноград и гранат. В преддверии осени на Рабском просторе собралось много племен, а также караванов, кочующих туда-сюда и продающих награбленное, перекупленное или добытое кровью и потом.
Караван с пленниками и товарами вошел под огромную арку без ворот и растворился в этом кричащем голосами верблюдов, продуваемом пустынными ветрами городе. Тут совсем не было домов выше одного этажа – город напоминал раскрытую ладонь. Филипп хмуро осматривал все вокруг: и ревущих животных, и осыпающиеся песком лачуги, и толпы охраны, и таскающих ведра с водой от колодцев жителей, а также нагих дев, которых вели под покрывалами, отчего то тут, то там мелькали либо оголенное бедро, либо ручка. Но взгляд его был направлен не на эту диковинную красоту, которую за свои пятьсот лет ему так и не довелось ни разу увидеть. Нет, прежде всего Филипп запоминал улицы и проулки.
По большей части торговали здесь представителями южных народностей, живущих как в пустыне, так и далеко за ней. Хотя порой попадались и достаточно светлокожие рабы, видимо захваченные или во время боя, или перекупленные севернее. Но все-таки на Филиппа и Юлиана посматривали как на довольно редкий товар.
Караван расположился на постоялом дворе. Верблюдов разнуздали, дали им напиться сразу несколькими ведрами воды. Пока одна часть охраны поила их, а вторая перетаскивала тюки с товарами, третья завела рабов в лачугу. Их приводили в порядок для продажи. Невольников раздели, осмотрели на болезни и ушибы. С вампиров, Филиппа и Юлиана, кандалы не сбивали – остерегались. Вампиры – народ долгоживущий, поэтому, после того как седой старик не умер, его рассчитывали продать вместе с молодым, выручив хоть сколько-то монет. На худой впалый живот Филиппа, где края многочисленных ран схватились, показала пальцем старуха. Она поцокала языком. Но Юлиан что-то произнес на местном языке – и она вяло отстала.
– Дожен, – ворчала одна, держа тряпку. – Башадэ!
– Она говорит, повернитесь, – перевел Юлиан, равнодушно взирая на происходящее.
Охранник рявкнул на него, и он замолк.
Другие рабы глядели тупо в песчаный пол. Это были жители небольшого племени, на которых напал проходящий мимо вооруженный караван. Их коз продали соседнему племени, а скромный скарб теперь лежал в тюках под открытым небом. Вот только на невольничьих лицах Филипп не заметил и эха свободолюбия. Единственное, о чем рабы размышляли, – как сложится их дальнейшая судьба. Эти нравы, когда или ты, или тебя, вызывали презрение. Не сказать, что в северных землях по-другому, но в пустыне все это принимало форму дикости, отвратительной крайности и злобы, и если поначалу Филипп рассчитывал получить поддержку от рабов в своем восстании, возглавив его, то теперь прислушался к Юлиану и отказался от этой идеи.
Когда с невольниками закончили, а рубахи на Филиппе и Юлиане почти обсохли от сухого воздуха, занавесь лачуги отодвинулась, впустив бородатого караван-баши. Очень улыбчивый, одетый в лучший свой халат, красно-желтый в полоску, он сопровождал пузатого человека.
Караван-баши дружески хлопал его по плечу. Они смеялись от какой-то шутки. Взахлеб расхохотавшийся толстяк прищурился в полутьме жилища и стал обходить рабов, оставив охрану снаружи. «Вайдбухо», – хмыкал южанин. «Вайдбухо… Вайдбухо», – отвечал насмешливо караван-баши, тыкая в краснолицых рабов. Видимо, так называлось или само племя, или место, откуда его привели.
Толстый южанин осматривал каждого человека, открывал рот, чтобы оценить белизну зубов, задавал вопросы караван-баши. Они что-то жарко обсуждали, порой посмеиваясь и шутя. Наконец они вдвоем приблизились к Филиппу и Юлиану.
Внутрь заглянул охранник, чтобы убедиться, что все в порядке. Филипп слышал, как за стенами бряцает саблями многочисленная охрана.
Сначала толстопузый осмотрел молодого раба, убедившись, что все зубы на месте. Потом что-то приказал старому.
