Пробравшись мимо ощетинившихся кустов, Филипп спустился с пригорка. Ноги скользили. Так же они скользили и много лет назад, когда сошел сель, а он мчался на биение сердца. И действительно, размеренный шум дождя донес до него одиночный стук. Филипп мотнул головой сам себе. Перед ним проносились картины былого. Снова стук, точно судорожный вдох того, кто тонет, погружаясь в толщу вод. Замедлившись, вампир прислушался, различил лишь тишину и пошел дальше. «Мы переносим прошлые образы на новые лица», – вспоминал он собственные слова, обращенные к сэру Рэю. Тогда он тоже верил, пока не обнаружил: ему все показалось. Надежда обманывает чаще всего прочего.
Чувствуя, как прибивает к земле ливень, он остановил свой шаг, потом ринулся назад – это затишье без стука сердца пугало его.
Филипп вернулся в пещеру в кромешной тьме, освещаемой лишь вспышками молний. Его обволок душный запах. Внутри царило зловещее безмолвие. Подойдя к камням, закрывающим труп, он еще постоял перед ними, чувствуя, что дышать вблизи почти невозможно. Посмотрел на руки – какие-то чужие руки – и принялся откидывать на пол камни с глухим стуком, и крупные, и мелкие, пока не увидел закутанного в одеяло мертвеца.
Мертвец не шевелился. А Филиппу опять почудился одинокий, с трудом вырвавшийся из груди стук. Он потащил мертвеца наземь с этой каменной «полки». Когда молния вспыхнула резкой, прорвавшей тьму пещеры, волной света, Филиппу открылось белое лицо, без намека на жизнь. Некоторое время он вглядывался в застывшие, но не испорченные разложением черты, думая, что ему мерещится. Однако мертвец был все равно мертв, как ему и полагалось. Не понимая, Филипп положил его на колени, коснулся свободной рукой своего лба и уронил голову, пытаясь обуять это темное безумие. «Я безумен… Безумен… Опять этот сель…» – думал он, помышляя, уж не разбить ли себе голову о стены, чтобы ничего не слышать. Увидь граф себя со стороны, сразу бы сообразил – лишился рассудка! То пугающее, давящее безумие легло на его неподвижное лицо, такое же неподвижное, как у мертвеца. Он продолжал держать тело, когда опять этот стук… Опять! А потом, пытаясь вернуть себе глас разума, с силой оторвав взгляд от этого лица, в котором он видел сразу нескольких своих убитых сыновей, Филипп приподнялся. Из-за этого приподнялся и мертвец. Изо рта вдруг заструилась густая черная кровь, причем толчками. Черная кровь лилась и лилась, пока Филипп уставился на это широко раскрытыми глазами. Он перевернул тело на живот для ускорения процесса. Уже разлилась озером кровь, источавшая этот запах, а сам мертвец судорожно вдохнул, как тот, кто все-таки вынырнул из объятий страшной реки смерти и без сил рухнул на берег. Сердце учащенно заколотилось. Наблюдая, как бессмертная кровь, которая сгнила, не затронув тела, покинула его, Филипп перевернул Уильяма, чьи веки задвигались, и отчаянно прижал к себе. А снаружи продолжал лить дождь, сокрывший громкие рыдания от всего мира.
Согретый костром Уильям лежал на циновке. Он так и не очнулся. Если бы не едва слышное дыхание и то опускающаяся, то поднимающаяся грудь, можно было бы счесть, что он так и не ожил, но Филипп хлопотал над ним. Он раздел больного целиком, омыл от черной гнилой крови. К ветвям, наломанным еще несколько дней назад, он докинул в огонь и мелкие шишки с куста, чтобы обдымить все и избавиться от гнилостного запаха. После Филипп склонился и осмотрел Уилла. Чернота, которая расползлась змеями по телу, начала бледнеть, хотя еще отчетливо виднелась. Ребра его торчали изломанными палками, а лицо казалось слишком рельефным из-за худобы, отчего глаза укрылись в тенях. И выглядеть Уильям стал старше, будто эти три дня смерти состарили его на десяток лет.
С наступлением утра черные вены почти пропали, а кожа едва порозовела, лишившись пугающей белизны. Казалось, жизнь постепенно вдыхает в Уильяма краски, но делает это слишком медленно.
После рассвета, ближе к полудню, многодневный дождь неожиданно закончился. В пещеру просочился слабый свет, и Филипп ненадолго выбрался наружу, чтобы собрать еще дерева для костра. Красные горы переливались мириадами лежащих на скалах капель. Воздух был сыр. Пахло мокрым камнем. Ближе к вечеру, когда темнота вновь сгустилась, но уже тихая, разбавленная лишь треском костра, оживший мертвец все так же продолжал спать.
На протяжении нескольких дней опекая больного, как наседка цыплят, Филипп поддерживал костер, видя, как Уильяму приятно тепло. Четырежды он резал свою ладонь, чтобы напоить кровью.
