Уже поздней ночью, плотно поужинав, он отдыхал в своей комнате. Открыв ставни, рассматривал площадь, наблюдал заинтересованно за окнами окаймляющих ее домов, откуда лился свет лучин и очагов.
На самом деле, поселение не очень-то и поменялось за почти сто лет. Поменялись лишь люди, однако и те существуют одними и теми же заботами, проблемами и мечтами, что и прошлые поколения. Им бы есть посытнее, кровать потеплее, жену подобрее и покрасивее, детей крепких, чтобы помогали. Уильям вовсю глядел на Большие Варды и пытался запомнить их. Все его близкие и родные уже сгнили в погребальных корзинах с самими корзинами, но их образы поднимались им, обретали плоть и силу, и он старательно отыскивал этот ускользающий ручей, выуживал из него камешек за камешком. Он не знал, сколько пройдет времени, когда он забудет и это…
Постояв немного у окна, чувствуя пустоту в душе оттого, что рядом нет Вериатели, Уилл принялся раздеваться: жаркие перчатки, потом удушающий шарф, плотные рубахи и обмотки, скрывающие тело. В конце концов, сняв все до нижней рубахи, он улегся в постель. Его руки и ноги уже были уродливо черны от прорывающихся пластин, которые, захватив их, ползли по шее и скоро собирались добраться до лица. Так он и уснул, вспоминая черты Вериатели и ее демонический взгляд. Для него это было, пожалуй, самым ценным воспоминанием, которое он больше всего боялся потерять.
Малые Вардцы встретили тишиной. Правда, тишина эта прерывалась пением птиц, шумом протекающего поблизости ручья и потиранием веток кустов друг об друга. Все здесь было во владении природы. Она поселилась среди развалин домов, порушила стены и теперь ползла иссохшими лозами по останкам, оплетая их, чтобы скрыть под пологом блеклых листьев. Остывающее в преддверии осени солнце поднялось над горами.
Спрыгнув с лошади, Уильям повел ее за собой. Неожиданно та испуганно забила копытом: из-под развалин одного дома, принадлежащего некогда дровосеку, выскочила стайка чертят. Вихляя своими тощими задами, они со стрекотом ринулись к соснам, где и растворились среди темной хвои.
Костей нигде не лежало. Некоторые здания выглядели свежее прочих. Видимо, Малые Вардцы пытались заселить заново несколько семей, которые навели порядок, но что-то им помешало, отчего поселение вновь опустело. Твердым шагом Уильям прошел через крохотную площадь, завернул за угол, пока не увидел обломки своего дома. Отсюда и началось то, что вскоре закончится. Покосившиеся стены, сгнившие балки – все было таким же. Однако, к удивлению, вместо насыпи камней над Гиффардом стоял настоящий камень Ямеса с выдолбленной на нем надписью, кто здесь похоронен. А рядом располагалась лавка. Поблекшие ленты, видимо когда-то украшавшие камень своей пестротой, вились выцветшими змеями. Кто-то постарался над могилой. Уж не Йева ли, подумал Уильям? А ведь больше некому. Видимо, графиня иногда навещала это место, поэтому облагородила. Может, она была благодарна Гиффарду за то, что он своим примером показал, как выбирать судьбу самостоятельно, вне зависимости от данных обещаний и обязательств?
Уильям присел на небольшую лавку, затем снял перчатку и погладил растрескавшуюся за долгие годы доску чешуйчатой рукой. Точно так же сидела некогда и Йева. Солнце светило ему в лицо. Он едва прищурил веки, поглядывая на захоронение, потом сплел пальцы под подбородком. Так путник и просидел некоторое время. Какие-то речи, обращенные к Гиффарду, рождались в его мыслях, но не находилось причин, чтобы произнести их вслух. Тут же следом рождались другие, и их постигала та же участь. В итоге Уильям решил, что все уже сказано. Лучшее, что он может сделать на могиле того, кто передал ему бессмертие, – промолчать. И в этой долгой тишине, разбавленной попискиванием любопытных чертей, ему казалось, что он понимает Гиффарда как никогда. «Вот таков естественный ход вещей. Жизнь, а затем смерть…» – только и шепнул он одними губами. И продолжил сидеть, глядя в никуда. Он знал, что пришел к этому месту в единственный и последний раз.
В конце концов, поднявшись, он обломал лозу с камня, навел вокруг порядок и развесил ленты. На прощание он приложил ладонь к камню, отдал честь костям. Перчатку он сразу надел, чтобы скрыть уродливую руку и огрубевшие ногти, почти когти. Отвязав лошадь, он взобрался на нее. Путь его лежал не назад в Большие Варды, а в другую сторону, туда, где тропинка терялась за соснами, чтобы завести в самую гущу. Да и не было там уже тропы… Заросла она, стерлась, и лишь звери пересекали ее порой, не ощущая присутствия человека, однако Уильям мог бы пройти по ней с закрытыми глазами.
Когда Уильям вышел на ту самую полянку, солнце уже поднялось высоко. Прохладный ветер то налетал, шумел рогозом, то срывал с деревьев подсохшие листья и улетал с ними прочь. Оставив лошадь с краю бора привязанной, Уильям в легком беспокойстве зашагал к воде.
Старой ивы уже не было. Даже пня от нее не осталось.
