Всякая необычная история, как плохая, так и хорошая, начинается прежде всего с необычной встречи. Однако заканчивается она всегда расставанием с теми, кто стал близок, причем это расставание часто преисполнено печалью и пониманием, что жизненным путям больше не суждено пересечься.
Когда Уильям с Филиппом покидали Брасо-Дэнто и проезжали городские ворота, Уильям ненадолго приостановил коня.
Он поднял глаза к полукруглой арке, на которой рука каменотеса, сохраняя выверенность и чистоту линий, выбила ворона. Камень был светло-серый, и, казалось, распахнувший крылья ворон, которому д
Филипп терпеливо дождался, пока его друг мысленно попрощается с городом, – и они продолжили путь с небольшим сопровождением.
Так они и ехали между полей, где уже горела золотом пшеница, мимо дремлющих мельниц, и тени ползли за ними следом и удлинялись.
Солнце заходило за горизонт.
Оставив сопровождение у развилки, Филипп и Уилл свернули на небольшую проселочную дорогу, которая вилась сквозь осиновую рощу к деревне. Стволы заслонили их от любопытных глаз. То и дело в густой траве вспыхивали светлячки, так что притороченный к седлу фонарь не пригодился.
Впереди была небольшая поляна. Только Уильям спешился и собрался скинуть с себя длинный плащ, что скрывал уродства, как его одернул Филипп. Чуть погодя заскрипели несмазанные колеса. Спустя пару минут с той же стороны, откуда пришли путники, показались крестьяне, чью телегу тянула костлявая кобылка. Они явно спешили в деревню. Заметив силуэты богато одетых господ, а затем, прищурившись, и герб ворона, они в почтении попадали на колени.
– Еще кто остался на поле? – строго спросил граф.
Крестьяне замотали головами.
– Мы ж последние… – пролепетали они. – Домой, к женам и ужину идем, господа…
– Тогда прочь отсюда! Скажи своим, чтобы никто в рощу до утра не заходил. А то повешу!
Устрашенные крестьяне залупили лошадь по тощему крупу лозиной, и она, обреченно уронив морду, потащила за собой скрипящую, точно гарпия, телегу.
Филипп и Уилл стояли молча, пока снова не остались наедине. Они поглядели на тропу, за поворотом которой пропали крестьяне. Охриплые голоса вдалеке стихли.
– А этим все равно, что происходит с миром и какие войны разгорятся за горами, – заметил Уилл задумчиво.
– Простой народ всегда живет простыми чаяниями, – ответил Филипп. – Мы закончим свою жизнь, мир обратится в пепел, рощи этой не станет, а они все будут продолжать понукать тощую кобылу, чтобы поспеть быстрее к ужину. Простолюдины… Что с них спрашивать…
– А потом я слышу от тебя, что ты не склонен к философии…
– Это не философия, а простое понимание жизни, – не согласился граф. – Плащ не понадобится? – спросил он, принимая верхнее одеяние и скатывая его в валик.
– Нет, с ним перекидываться нельзя. Нужно, чтобы одежда прилегала как можно плотнее.
– А с плащом что будет?
– Не пробовал… Интуитивно отторгается… Я всегда прятал его под ветвями. Любая одежда – пожалуйста, да и то почему-то пока не получается делать ее новой. Такая же потасканная выходит… А вот с плащами и широкополыми шляпами никак.
В роще застыла тишина. Все тонуло в ночи.
Разматывая шаперон, отчего обнажилась уродливая голова, лишь частично укрытая волосами, Уильям поглядел на стоящего рядом графа и признался:
– Знаешь, Филипп, в один момент мне показалось, что я набрался опыта и разобрался в тебе. Ты представлялся мне грубым, как простой тесак, воякой. Делаешь что должно. Не думаешь, о чем не следует. Все в твоей жизни однообразно, подчинено правилам и заветам предков. И после всего… Ни с кем я так не ошибался, как с тобой… Не знаю, где только в тебе сокрыто это странное понимание, как поступать порой вопреки всему. Нет этого понимания ни в заучивающих мудрые асы паломниках, ни в поэтах, воспевающих героев и мудрых правителей, ни в самих правителях, вокруг которых с детства вьются толпы наставников, ни даже в философах. Разве что кроме одного, с которым я дружил. Но и он был большим исключением из всех прочих якобы философов, которые премудростью, может, и владели, но пользоваться ею не умели. Так откуда в тебе взялась мудрость, если ты этому не учился?
– Ты пытаешься увидеть то, чего нет, – улыбнулся граф.
Они подошли друг к другу, крепко обнялись.
– Прошу тебя напоследок, Филипп. Не упрямься сильно с императором, не разрушай это хрупкое перемирие. Тогда и графство будет процветать, и мир обещан.
– Позаботься лучше о себе, – ответил Филипп, зная, что еще не раз испытает терпение джиннов. – Найди Дейдре!
– Она мне будет не рада, но ничего не поделать, – сказал Уильям.
Густая ночь уже была над Солрагом.
– Достаточно ли темно, чтобы меня не увидели твои крестьяне? – Уильям вгляделся в облака над головой.
– Достаточно, – кивнул граф. – Прощай.
