Наша каракка называлась «Святой Гоар», зато остальные были нидерландскими, поэтому названия там приключались одно смешнее другого, голландцы вообще шутники ещё те: «Каас Хоофд» – головка сыра, «Гроте пенис» – большое достоинство. Мелкие два судна назывались проще: «Бремен» и «Любек». Пиратские корабли вообще непонятно, назывались ли как-то, сарацинские надписи было сложно отличить от рисунков. На флагмане Барбароссы виднелся синий джинн, невозмутимо глядящий вперёд, команды разбрелись спать или другим занялись, многие играли в кости, палубы опустели, изредка появлялся кто-то. Наши корабли представляли собой мастерскую и прачечную одновременно: команда драила палубу, выбрасывала остатки хлама из трюма, переносили плохо закреплённые грузы, повара здесь называли коком, тот готовил к обеду сытную похлёбку. Гонсало умел занять всех полезным делом, привести любой свинарник в божеский вид, сколотить разномастный люд в толковую команду, встречающую любого самого грозного врага дружным залпом. На марсах глядели в оба зоркие ребята с мушкетами, рулевой имел разумный вид, капитан что-то обсуждал со штурманом, изредка прихлёбывая вина.
Надо сказать, хоть волна была небольшая, но вскоре желудок немного заволновался, стало немного не по себе, слюна потекла, завтрак пытался лезть наружу. Капитан, увидав моё немного напряжённое лицо, сунул мех с вином, оно было крепким и горьковатым, зато сразу стало легче. Старый, изрезанный морщинами на загорелом лице испанец, с серьгой в ухе сверкнул белоснежными крепкими зубами и кивнул, переключившись на разговор со штурманом. Двое уже висели на борту, подкармливая рыб своим завтраком, судя по кислым лицам многим было непривычно. Впрочем, боцман проиграл обед, хотя есть совсем не хотелось, мы с Гонсало направились к себе в каюту и я затолкал в себя щедро сдобренное мясом и овощами варево. Хотя поначалу желудок брыкался, но пища усвоилась, стало получше, хотя качка усиливалась, видать джинн или Барбаросса спешили и прибавили ветра. Я по примеру капитана, налил себе во флягу горького вина и отхлёбывал, если начинало мутить. Надо сказать, к вечеру желудок видимо смирился с неизбежностью, поэтому практически не беспокоил. Хуже было с опорожнением: после обеда захотелось мне сходить по маленькому: уцепившись за сетку, качаясь, полдюжины матросов скорчились, выдавливая из себя переработанную еду. Вид такого зрелища меня настолько потряс, что я забыл, для чего пришёл. Вернувшись в каюту, мочевой пузырь о себе напомнил, я, воспользовавшись ночной вазой облегчился, выплеснув её в окно. Заодно озадачился вопросом: как быть со штанами? Куда их девать? Отлить в море оказалось делом непростым, а сходить по большому вовсе задачей рискованной и достойной акробатов бродячего цирка. С другой стороны, у рыцарства имелся ответ на такой вызов: бре с разрезом на заднице – присел, штаны разошлись, оправился, встал и двигай по своим делам. Обычно такие надевали в бой или страдая животом, Людовик Сварливый даже ввёл такие штаны в моду, бесконечно страдая животом сам, брюхо у него было хворое. Поэтому я надел такие штаны и едва пузо захотело послабиться, ловко забрался на сетку и запросто достиг желаемого, без того, чтобы стаскивать портки заранее или стараться не наложить в них. Гонсало, старый морской волк, тоже переоделся, оказалось и капитан щеголял в бре, сразу не обратил внимания. Матросы-то вовсе иногда бегали голышом, море презанятное место.
Единственное: спалось в море плохо. Качало изрядно, в каюте были лавки, они же лежаки, жёсткие, того гляди упадёшь ночью. Рындой, таким колоколом, всё-то бы матросам назвать помудрёней, отбивали склянки, то есть время, отмеряемое песочными часами из стекла, потому и склянки. В море всё переназвали: скамейка – банка, лодка – шлюпка, верёвка – конец, только бы запутать сухопутного человека. Так вот эти склянки, как зазвенят-зазвенят. Всё скрипит, ухает, плещется, моя бренная тушка решительно отказывалась засыпать в таком необычном месте. Долго ворочался, мешая спать Гонсало, тот не выдержал, налил полный кубок крепкого вина и заставил меня выпить. Не сказать, чтобы качка и скрипы исчезли, однако стали менее назойливыми, а потом незаметно для себя я уснул. Экипажу было намного хуже в тёмном и душном трюме, отчаянный всё же народ моряки.
