Итак, завещание составлено, все сделано, завершено. Мина — моя единственная наследница, если переживет меня. Если же нет — всё получат те, кто были так добры к нам.
День клонится к закату. Я вижу, что Мина чем-то обеспокоена. Уверен, что-то у нее на уме, а что именно, возможно, выяснится при заходе солнца. Каждый раз мы в напряжении ждем его восхода и заката, несущих с собою новые опасности, страдания, несчастья; возможно, они — дай-то Бог! — лишь испытания на пути к благополучному исходу. Пишу об этом в дневнике, поскольку теперь моя дорогая не должна ни о чем знать, но потом, когда все образуется, она сможет прочитать его.
Она зовет меня.
Джонатан Гаркер попросил меня вести записи в этот раз — сам он, по его словам, просто не в силах, а ему нужна точность.
Никто из нас не удивился приглашению к миссис Гаркер незадолго до захода солнца. В последние дни мы заметили, что во время его восхода и захода она чувствует себя более свободно; когда не действует сила, подавляющая ее и побуждающая к несвойственным ей поступкам, — именно тогда и проявляется ее прежний характер. Это настроение или состояние наблюдается приблизительно за полчаса до восхода или заката и продолжается, пока солнце не поднимется высоко или же облака пылают в лучах уходящего за горизонт светила. Сначала миссис Гаркер находится в каком-то зыбком, переменчивом настроении, словно ослабевают некие сковывающие ее узы, потом внезапно наступает состояние абсолютной свободы; так же внезапно оно и проходит, чему предшествует фаза предостерегающего молчания.
Когда мы сегодня вечером пришли к миссис Гаркер, она была еще несколько скованна, в ней явно шла борьба. Но через несколько минут она уже совершенно владела собою, хотя я сразу заметил, что ей пришлось сделать невероятное усилие. Несчастная женщина полулежала на диване и жестом пригласила Джонатана сесть рядом, а мы разместились на стульях вокруг. Взяв мужа за руку, она начала говорить:
— Мы собрались здесь все вместе так вольготно, возможно, в последний раз! Знаю, дорогой, знаю, ты будешь со мной до конца.
Муж, как мы заметили, крепко сжал ей руку.
— Утром мы тронемся в путь, и только Богу известно, что́ ждет нас. Вы так добры, что согласились взять меня с собою. Не сомневаюсь, вы сделаете все возможное, все, что отважные, стойкие мужчины смогут сделать для бедной слабой женщины, душа которой, может быть, погибла, — нет, не волнуйтесь, еще нет, но, во всяком случае, находится в опасности. Однако вы должны помнить: я уже не такая, как вы. В моей крови и душе — яд, способный погубить меня, и непременно погубит, если мне не помочь. О друзья мои, вы, как и я, хорошо знаете, какая опасность угрожает моей душе, и, хотя для меня существует лишь один выход, ни вы, ни я не должны избрать его!
Она умоляюще посмотрела на мужа, потом на каждого из нас, и вновь на Гаркера.
— Какой выход? — хрипло спросил Ван Хелсинг. — Какой же это выход, который мы не должны — не можем — избрать?
— Этот выход — моя немедленная смерть от моей собственной или любой другой руки, пока не произошло нечто еще более ужасное. Как и вы, я знаю: в случае моей смерти вы смогли бы спасти мою бессмертную душу, как когда-то душу моей бедной Люси. Будь смерть или страх смерти единственным препятствием на моем пути, я, не задумываясь, умерла бы здесь и сейчас, среди любящих друзей. Но смерть — это еще не конец. Теперь, когда мы должны исполнить свой горький долг и перед нами мелькает огонек надежды, не думаю, что Бог одобрил бы такой выход. Поэтому я добровольно отказываюсь от вечного покоя и вступаю в неизвестность, таящую в себе, возможно, самые ужасные кошмары этого мира и ада!
Мы молчали, интуиция подсказывала, что это лишь прелюдия. У всех были напряженные лица, а у Гаркера оно стало пепельно-серым; он явно раньше нас догадался, к чему клонит его жена.
— Таков мой вклад, — продолжала миссис Гаркер, — в нашу общую имущественную массу. — Я невольно обратил внимание на необычность юридического термина в таком контексте, да еще произнесенного с такой серьезной интонацией. — А каков ваш вклад? Каждого из вас? Конечно, — сказала она быстро, — вы ставите на карту свои жизни, но для отважных людей это не так уж много. Ваши жизни принадлежат Богу и вернутся к Нему; а вот чем вы готовы пожертвовать для меня?
Она посмотрела на нас испытующе, избегая на этот раз взгляда своего мужа. Куинси как будто бы понял и кивнул; лицо Мины просияло.
— Пожалуй, скажу прямо, что́ мне нужно: между нами не должно быть никаких сомнений и недомолвок. Обещайте мне все — и даже ты, мой любимый муж, — что в случае необходимости вы убьете меня.
— В случае какой необходимости? — спросил неестественно тихим голосом Куинси.
— Если вы поймете, что перемены, происшедшие во мне, необратимы и мне лучше умереть, чем жить. А когда умрет мое тело, то, не медля ни минуты, пронзите меня колом и отрежьте голову, в общем, сделайте все, что нужно для моего покоя!