— Отчасти ты прав, друг мой Джон, но лишь отчасти. Хочу кое-что сказать тебе. О мой друг, я иду на огромный — страшный! — риск, но, думаю, он оправдан. В ту минуту, когда мадам Мина произнесла слова, которые привлекли наше внимание, меня вдруг осенило. Три дня назад, когда она находилась в трансе, граф послал свой дух, чтобы прочесть ее мысли, или, вероятнее, он вызвал ее дух к себе, когда лежал в своем ящике на корабле среди плещущих волн, как раз на восходе и на закате солнца. Тогда-то он и узнал, что мы здесь, ведь она, чьи глаза видят, а уши слышат, будучи здесь, на воле, могла многое сообщить ему, запертому в его ящике-гробу. Теперь граф пытается скрыться от нас, и мадам Мина пока не нужна ему. Он абсолютно уверен, что, когда понадобится, она явится на его зов, сейчас он отдаляется от нее, выводит ее — он это умеет — за пределы своей власти, чтобы она не приходила к нему. Вот тут-то я и надеюсь, что наша мужская смекалка, наш ум зрелых людей, не утративших Божией благодати, окажутся сильнее неразвитого, инфантильного ума того, кто целые века провел в могиле и теперь преследует свои эгоистические, а значит, ничтожные цели… Мадам Мина идет — ни слова о ее трансе! Она ничего о нем не знает, а если узнает, придет в смятение и отчаяние, но именно сейчас нам нужны все ее мужество, стойкость и, главное, замечательный ум, по-мужски ясный, по-женски милосердный, к тому же она обладает особыми качествами, которыми наделил ее граф, — едва ли они сразу исчезнут, хотя наш противник думает иначе. Прошу, молчи! Я буду говорить, а ты внимательно слушай. О Джон, друг мой, мы попали в ужасное положение. Мне страшно, как никогда. Единственная надежда — милосердие Божье. Тихо! Вот и она.
Мне показалось, что профессор на грани нервного срыва и у него сейчас начнется истерика, как тогда, после смерти Люси, но усилием воли он сдержал себя и был совершенно спокоен, когда миссис Гаркер быстро вошла в комнату, веселая, счастливая и, казалось, позабывшая о своих несчастьях. Она вручила Ван Хелсингу несколько машинописных страниц, он стал просматривать их, оживляясь по мере чтения. Потом, зажав страницы между указательным и большим пальцами, сказал:
— Джон, дружище, вот урок и для тебя, человека, обладающего уже значительным жизненным опытом, и для вас, дорогая мадам Мина, еще совсем молодой женщины: никогда не бойтесь давать волю своей интуиции. Несколько раз у меня в голове мелькало нечто смутное, но я опасался, что это ложный огонек и он лишь уведет меня в сторону. Теперь, уже зная намного больше, я возвращаюсь к тем смутным проблескам и понимаю, что за ними скрывалась настоящая мысль, хотя еще слишком слабая, чтобы взлететь самостоятельно. Более того, как в «Гадком утенке» моего друга Ханса Андерсена, эта мысль вовсе не утенок, а прекрасный лебедь, который гордо взлетит на широко распростертых крыльях, когда наступит час. Слушайте, я прочту, что пишет Джонатан: