Какой можно сделать вывод? Думаете, никакого? Ошибаетесь! Очевидно, что граф со своим незрелым умом не видит здесь ничего особенного, потому и рассказывает об этом так свободно. Впрочем, и ваш зрелый мужской ум, друг Джон, ничего не усматривает в этих словах. Да и мой тоже был слеп — но только до настоящей минуты. Так! Ну, а что скажет та, которая видит все со стороны, непредвзято и непосредственно?.. Тоже не знает? А ведь наше мышление похоже вот на что: некие элементы вроде бы неподвижны, но в круговороте природы они вершат свой путь, взаимодействуют, затем — бабах! — вспышка света озаряет все небо, способная ослепить, убить, разрушить, а внизу освещаются обширные земные пространства. Разве не так? Не ясно? Хорошо, сейчас объясню. Сначала ответьте: изучали ли вы философию преступления? Да или нет? Ты, Джон, конечно, да, ибо это и есть исследование безумия. Вы, мадам Мина, нет, ведь преступление — далекая от вас сфера, и вы соприкоснулись с ней лишь однажды. Но ваш ум работает правильно и не станет оспаривать умозаключение a particulari ad universale,[107]. У преступников всех времен и народов есть одна особенность. Даже полиция, не слишком сведущая в высоких материях, приходит к ее пониманию эмпирическим путем. Да, это эмпирика. Преступник всегда тяготеет к одному виду преступления, речь идет о настоящем преступнике, о том, кому на роду написано быть преступником, иной судьбы он и не хочет. Его ум нельзя назвать зрелым. Преступник может быть сметливым, хитрым, находчивым, но его ум во многом неразвитый, инфантильный… Вот и нашему преступнику уготовано быть преступником, у него тоже инфантильный ум, и поступает он так, как поступил бы ребенок. Птенцы, мальки рыб, зверята не изучают теорию, а постигают мир эмпирически, опытным путем, основываясь на уже полученном ими опыте. «Dos pou sto[108], — говорил Архимед. — Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!»81 Сделав нечто однажды, детеныш обретает точку опоры, и постепенно его детское сознание взрослеет; пока у него сохраняется цель, он будет вновь и вновь повторять уже раз содеянное! О моя дорогая, вижу, что ваши глаза широко открылись, и вспышка света позволила вам обозреть все пространство! — воскликнул профессор, когда миссис Гаркер захлопала в ладоши, а глаза у нее оживились. — А теперь скажите двум ученым сухарям, что вы заметили своими прозревшими глазами?
Он взял ее руку и держал так, невольно подумал я, будто измерял ей пульс, пока она говорила:
— Граф и преступник, и преступный типаж — так бы определили его Нордау и Ломброзо[109]. Как у всякого преступника, его интеллект недостаточно развит. Именно поэтому в трудных ситуациях он бессознательно прибегает к шаблонным действиям. Разгадку надо искать в его прошлом; об одном из эпизодов граф сам рассказал моему мужу: когда-то он попал в переплет в стране, которую безуспешно пытался завоевать, и вынужден был бежать на родину, но не отказался от цели и стал готовиться к новой атаке. И опять, подготовленный на этот раз лучше, отправился в ту же страну — и победил. Точно так же он прибыл в Лондон, чтобы завоевать его, но потерпел поражение; и вот теперь, когда само его существование оказалось в опасности, он, потеряв все надежды на успех, бежал за море, домой, как когда-то бежал через Дунай из Турции.
— Хорошо, молодец! О, какая вы умница! — воскликнул в восторге Ван Хелсинг и, наклонившись, поцеловал eй руку. И тут же, как коллега коллеге, будто мы консультировали больного, бросил мне: — Пульс только семьдесят два, и это при таком волнении! Похоже, надежда есть… — И, вновь повернувшись к ней, нетерпеливо подбодрил: — Но продолжайте, продолжайте! Вы можете сказать больше. Не бойтесь. Джон и я знаем, по крайней мере я. И если вы правы, я скажу вам об этом. Говорите смелее!
— Попытаюсь, но вы простите меня, если я покажусь вам слишком эгоцентричной.
— Ну конечно! Не бойтесь, вы и должны быть эгоцентричной, ведь о вас-то мы прежде всего и думаем.
— Итак, как и всякий преступник, граф себялюбив, и, поскольку ум его ограничен, а поступки эгоистичны, он сосредоточен на одной цели. И на пути к ней не знает ни жалости, ни пощады. Когда-то он бежал через Дунай, бросив войска на растерзание врагу, так же и теперь: главное для него — это спастись любой ценой. Ведо́мый своим патологическим эгоизмом, он освобождает мою душу от ужасной власти, которую он обрел надо мной в ту кошмарную ночь. Я чувствовала ее! О, как я ее чувствовала! Благодарю Господа за Его великое милосердие! Впервые после того ужасного часа душа моя свободна; меня мучает лишь страх, что во сне или в трансе он мог выведать у меня ваши планы.
Тут профессор встал и сказал: