В то же время сопоставление двух произведений выявляет достоинства первого, которых лишено второе. Автор аранвая «Уткха-Павкар» и человек, транскрибировавший его, не столь последовательно, как в уанке «Апу-Ольянтай», прибегают к рифме, что несколько обедняет эмоциональность, выразительность и звучность речи персонажей. Беднее в нем представлен вокал; в аранвае исполняется всего одна арави, в то время как в уанке их три. Если в первом произведении монолог, который произносит в отчаянии Руми-Ньяви, потерпев жестокое поражение в схватке с Ольянтаем, а также подробное устное донесение часки (скорохода) Единственному Инке о ходе военных действий против отпавшего от империи народа анти усиливают динамизм драмы и призваны возвышать чувства и мысли зрителя, то во втором произведении никакие батальные темы не раскрываются, за исключением слабого намека лишь на возможность столкновений, до и то в пределах внутриклановых отношений.
Несколько скомканной, как бы произнесенной скороговоркой выглядит в аранвае заключительная сцена.
Все это, однако, не дает основания для отрицания или забвения высоких художественных достоинств «Уткха-Павкара», его системы ярких и убедительных тропов, а также его ценности как исторического источника.
Не существует никаких данных, указывающих на имя автора «Уткха-Павкара» хотя бы в дискуссионном плане. Тем не менее тот факт, что действие аранвая развертывается вдали от столицы, а также обнаружение ее списков на территории Боливии, позволяет с большей долей достоверности предположить, что автор был жителем Кольясуйо, скорее всего он принадлежал к семье высокопоставленного чиновника (а возможно и сам был таковым), на что указывает его прекрасное знание кечуа, в то время как языком рядовых жителей Кольясуйо был аймара. Об этом же свидетельствует его знакомство с деталями инкской придворной жизни, с тонкостями официальных религиозных концепций и обрядности, а также неоднократные, порой излишние, панегирики в адрес Единственного Инки.
Размышления об авторстве «Уткха-Павкара» заставляют вспомнить об одном очень важном институте инкского общества, о митимае, сложной системе переселения части (иногда полностью) племен, только что покоренной местности, в отдаленные от нее районы, с целью ослабления потенциала сопротивления инкскому господству. В то же время в завоеванные или мирно присоединенные местности инки направляли часть кечуанских племен, уже давно вошедших в состав Тауантинсуйо и отличавшихся предан ностью «детям Солнца». Не исключено, что именно к этой группе населения и принадлежал автор.
Если в «Ольянтае» лирическая линия органически переплетается с крупными событиями политического плана и как бы подчинена им, а в «Уткха-Павкаре» по меньшей мере вплетена в канву социальных отношений, то в третьей драме, именуемой «Суримана», она подчеркнута настолько энергично, что основным фоном действия становится сфера морали, а тема любви затмевает все остальные. Конфликт возникает и развивается не на основе политических или социальных отношений, а свойств человеческого характера. Тот факт, что протагонисты принадлежат к разным социальным группам, в «Суримане» как бы затушевывается разделенностью общества на людей с «добрым сердцем» и людей с «каменным сердцем».
К сожалению драма не была транскрибирована вовремя, т. е. в период, когда испанские конкистадоры еще не успели разрушить многие культурные ценности кечуанского народа.
Позднее же, в периоды испанской контреформации и глубокого политического кризиса в американских колониях Испании начала 80-х годов XVIII в., на индейскую ультуру в целом, на драматическое искусство в частности обрушились такие гонения, что если бы и сохранился устный вариант « уриманы», его транскрибирование стало практически уже невозможным.
В результате о девушке Суримане остались лишь кое-какие легенды и предания, из лона которых когда-то вышел аранвай и в лоно которых он возвратился. В сценической (диалогической) форме был перенесен на бумагу лишь сравнительно небольшой фрагмент (41 строка).
Какие-либо иные фрагменты или списки драмы литературоведам и фольклористам Андского края не известны. Впрочем это не дает повода для отказа от надежды обнаружить их. Напомним, что многие литературные памятники индейских народов целые века пылились в архивах, бережно (не дай бог, чтобы не узнали белые) хранились в домах общинников, в приходских и монастырских библиотеках, в хранилищах вполне пристойных библиотек и музеев, и увидели свет сравнительно недавно. Так, замечательный памятник майя-киче «Пополь Вух» был покрыт пеленой забвения без малого три с половиной века и предстал перед современным цивилизованным миром лишь в 1861 г. благодаря усилиям французского исследователя Ш. Э. Брассера де Бурбур.