- И как называется это блюдо? - пробормотал с мечтательно-вожделенным видом студента, впервые посетившего бордель, Иван Иванович Краснокутский.
- Хашлама...
- Хашлама. Гм-хм... А из чего оно состоит?
- Это овощи и баранина. Мясо тушится с овощами.
Иван Иванович изобразил на лице гримасу одновременного удивления и восхищения, крякнул и энергично пошевелил ноздрями, принюхиваясь. Задумчиво погладил козлиную бородку, глубокомысленно произнёс.
- Тушеное мясо и тушеные овощи. Да-с!
Одним ловким движением князь смахнул порубленную травку в чугунок, спрятал нож и начал укладывать поверх овощей заранее подготовленную баранину, монотонно комментируя свои действия:
- Баклажаны, помидоры, лук. Мясо кладем сверху и на костер. Воды не надо. Я люблю добавить стакан хорошего вина. Когда начнет кипеть немножко - тогда соль добавляем и ни в коем случае не перемешиваем...
Лениво созерцая мужские разговоры, Настя вдруг вспомнила голодный Петроград, перловку, картофельные лепешки и воблу. Лепешки продавали спекулянты на Большом проспекте за немыслимые деньги. Голод не тетка, пирожка не поднесет, гласит поговорка. Можно сколько угодно гордиться дворянским происхождением, гордо держать голову, распускать павлиний хвост, корчить из себя благородную девицу, но когда от голода кружится голова и сводит живот, забываешь про мировоззрение и образ мыслей. Кушать хотят все: и благородные вельможи, и простые рабочие, и университетские профессора, и дворники. Особенно плохо стало с хлебом, давали по карточкам - по 50 граммов на едока. Часто его не привозили в магазин или его не хватало на всю длинную очередь. Спрятала тогда княжна Веломанская подальше гордость, взяла золотые настольные часы и пошла на Сенной рынок в надежде выменять хоть какой-либо провизии на старинный раритет.
Толкучка шумела, кишела людьми, словно потревоженный муравейник, дышала махорочным дымом. Мелькали мерлушковые ушанки, купеческие картузы с жестким козырьком, офицерские фуражки, бабьи платки, матросские бескозырки. Торговали вразнос, с лотка, с телег, с деревянных бочек, на развале. Вся толкучка торговала "на крик", вывесок не было, а товар рекламировать надо, поэтому кричали, стараясь переорать друг друга, обратить внимание на себя. Подскочивший мужичок в рваном армяке, барышник, сразу спросил:
- Чего хочешь?
- Продать, - Настя показала часы. - На еду обменять.
- Дай-кось глянуть, - барышник схватил часы, покрутил в ладонях, разве что не обнюхал. - Фунт ситного дам, да полфунта перловки и то от великой благости.
- И только? - возмутилась Настя, никогда прежде не занимавшаяся подобной коммерцией.
- Ну, хорошо, только из доброты моей, картохи чуток добавлю. - Милостиво согласился обладатель рваного армяка.- Больше не проси, не дам.
-Должно быть, краденые, - заметила торговка, вся обвешанная только что купленным грязным тряпьем. Настя не успела растеряться, раздались крики: "Облава!" - мужичонка бросился бежать, торговка просто растворилась в воздухе, словно мираж...
Сидя все в том же плетеном кресле, Насте вдруг нестерпимо захотелось спать, дрема накатывала неудержимыми волнами, веки слипались сами собой, во всем теле появилась приятная и настойчивая тяжесть, словно тисками захватившая все тело и настойчиво увлекая его в объятия Морфея. Противиться, напрягать волю ужасно не хотелось, и Настя отдалась этому чувству, мгновенно уснув.
Сон был короток и страшен: с грузовика на землю спрыгивали матросы из боевой группы Петроградской ЧК, на ходу клацая затворами. Волнующаяся, разбегающаяся толпа спекулянтов...
Вкусно потянуло дымом, ароматом тушащейся в овощах баранины, запахом благоденствия, преуспевания и сытого безделья. Солнце игриво стреляло лучиками в лицо сквозь ореховые грозди, что-то обреченно-вежливо рассказывал обступившим его слушателям Срвандзтян, не забывая при этом внимательно следить за готовящимся угощением. Пантелеймон угрюмо колдовал над самоваром; отчаянно робеющий Жорж, малиновый от усердия, помогал Марии Кирилловне накрывать на стол, расставляя бесчисленные тарелочки, блюдца, чашки. Граммофон натруженным басом выводил про "холодное прощай" и "ласковое до свиданья", а также про "счастливых грез мечты". Степенно отставив мизинец в сторону, великовозрастный студент Пармен Макарович Викентьев высокомерно пил вино из стакана, коим простолюдины пользуются для потребления водки. Юрий Антонович Перевезенцев, круглый, как колобок, невысокий, с виду неуклюжий, с добрым наивным взглядом развлекал дам лирической поэзией собственного сочинения:
Меня схватил в объятья март,
Тепло, как поцелуи.
Капель же, как вдали набат,
Стучит себе ликуя.
Я, кажется, готов забыть
Куда же я шагаю,
Отбросить надоевший быт,
И жить, стихи слагая.
Куплю на станции билет
На поезд, на вечерний.
Брожением весны задет,
Я все предам забвенью.
Я растворюсь среди весны,
А может, я и не был.
А дни, что прожиты, лишь сны.
Весной мне снится небо.
Дамы восхищались, хлопали в ладоши, просили еще, и Юрий Антонович, разумеется, не мог отказать:
Месяц плыл подвешенной звездою
Посреди весенней тихой ночи.
