Всё, что говорил лектор, опять ушло на задний план сознания, а Настя даже немного загрустила, думая: «Сложно-то без отца мальчикам расти, а без деда так тем более. Даже самая хорошая в мире мать не сможет заменить „отцовской опоры“. Надеюсь, у Марка хоть мать была хорошая… Кстати, а почему он к ней не зашёл в гости? Он ведь говорил, что родился и вырос тут… Надо будет спросить, когда вернётся. Может, не хочет меня ей показывать?..»
Настя краем уха услышала слово «кодекс» и вновь переключилась на внешний мир.
— Кодекс Чести нашего Ордена очень прост, — продолжал рассказывать лектор, безотносительно того, слушала ли его Настя или витала в облаках. — Если член Ордена осуществит что-то, недостойное имени Ордена, это карается смертью. Приговор может осуществить любой член Ордена без последствий для себя. Но, опять же, если другие члены Ордена посчитают его поступок неправомерным, то его ждёт такое же наказание от любого другого члена Ордена.
У Насти округлились глаза: «И как это они тут до сих пор друг друга не перебили с таким подходом⁈»
Видимо, лектор заметил на лице Насти этот немой вопрос и тут же ответил:
— За всю историю Ордена ещё не было ни одного случая казни одного члена Ордена другим. Да, многие члены Ордена совершали ошибки, но эти ошибки не наказывались, а исправлялись всем Орденом.
«Всё страннее и страннее…», — думала Настя, а лектор продолжал подсыпать «странностей в костёр».
— Наш Орден не призывает «творить добро», «спасать мир» или «решать проблемы человечества». Наш главный девиз: «делай, что до́лжно, и будь что будет». Что это значит? Долг каждый выбирает для себя сам, а грядущее мы строим вместе. Если мы строим его вместе, значит, и отвечаем за него вместе. На этом — всё.
Только Настя настроилась слушать, как лекция внезапно оборвалась на полумысли. По крайней мере, так ей показалось. Лектор откланялся и ушёл. Остальные начали тоже расходиться, пришлось уходить и Насте. Она задумчиво шла между рядами скамеек с тревожным ощущением, что она пропустила мимо ушей что-то важное, но не могла понять что.
На выходе из зала кто-то шагнул к ней, попадая в поле зрения, и до неё донеслось:
— Миледи, можно ли узнать ваше имя?
Настя вынырнула из раздумий и посмотрела на того, кто говорил — на неё смотрел лектор.
«Это он мне, что ли?»
Настя улыбнулась и дотронулась ладонью до своего сердца:
— Настя.
Тут она почувствовала, как соскальзывает рукав платья с её руки, обнажая её до локтя, и увидела неприкрытую брезгливость во взгляде лектора.
— Извините, мне пора, — учтиво ответила она, опуская руку и скрывая накатившую на неё печаль, и поспешила уйти.
В тот же день Настя переоделась в штаны и рубашку, а платье спрятала в дальний угол шкафа — с глаз долой, из сердца вон.
До речного порта на границе между Эвенной и Дремиром я добрался к вечеру того же дня и на полуденный корабль, конечно же, опоздал. Следующий уходил в Дремир завтра на рассвете, и я решил, что теперь у меня хоть будет время подготовиться. Морально. В смысле хорошо выспаться.
Что меня ждёт у ворот дремирского Града на Эвенне, я мог лишь смутно догадываться, пытаясь найти логику в тех невероятных слухах, что ходили об этом. Оттуда чужестранцы возвращались, и это уже радовало. Почему я был в этом уверен? Не возвращались бы — не было бы слухов. Из того, что я мог наблюдать за свою короткую, но наполненную путешествиями жизнь, я сделал вывод, что дремиряне не особо любили вылезать из своих гор и лесов без крайней на то надобности, а ещё меньше любили пускать кого-то к себе домой.
Все слухи сводились к тому, что с чем бы ты туда не пришёл, всё, и даже ещё больше чем «всё», придётся там оставить. Но! Обратно с пустыми руками никто тоже не уходил. Правда, тут возможны были варианты. Например, ты мог уйти со своей головой в своих руках — в прямом смысле слова. Далеко, конечно, так не уйдешь, но и беспокоиться не стоит: река подхватит и унесёт вниз по течению… Это не входило в мои планы, как и выносить мои любимые конечности по-отдельности тоже.
Я поселится на постоялом дворе на пристани, поужинал и сразу ушёл наверх спать.
Кто пытался хоть раз уснуть «пораньше» перед важным делом, знает, что это невозможно по определению. Чем важнее дело, тем невозможнее. Моё было очень важным — мне надо было внести в Дремир и вынести оттуда один и тот же предмет, и это была не моя голова.
Я лежал на кровати, закинув руку под голову, и разглядывал свою слегка переливающуюся в лунном свете серебряную флягу, которую держал над собой на вытянутой руке. Это был подарок бабушки, её гарантия моего выживания в любой передряге. Бабушка ли, фляга ли спасали мою жизнь не один десяток раз, и я не мог с ней расстаться даже ценой собственной жизни, а сейчас тем более — на кону стояла не моя жизнь.
