Важно отметить, что — несмотря на мифологическую детализацию для читателя — для зрителя описываемого явления образ Творца все равно скрыт за пологом туч: сам Он остается невидим. Но и читателю сообщается лишь о
С течением времени природная конкретность грозового явления, по-видимому, стала вступать в напряжение с антимифологическими тенденциями еврейского монотеизма и казаться недостаточно метафоричной. В результате чего мы находим в текстах и полемику с ней. Пример тому — описание теофании пророка Эли-Яѓу (Илии) в главе 19 Третьей книги Царств. В этом эпизоде гонимый самарийскими монархами пророк совершает мистическое сорокадневное путешествие, чтобы с жалобой предстать перед Творцом на священной горе Хорев. Там он получает от Господа следующие инструкции:
Всем привычным атрибутам силы противостоит последнее явление — загадочное затишье. Тем самым буря, землетрясение и огонь оказываются лишь оболочками, внешними проявлениями чего-то другого, сущностно их превосходящего. Таким образом подчеркивается, что природные явления суть лишь метафоры, скрывающие подлинно божественное явление, которое по сравнению с ними кажется даже тишиной, но, по-видимому, тишиной, наполненной и эмоционально нагруженной, из которой Эли-Яѓу снова услышит голос своего Творца. Ту же тенденцию отражает и библейское словоупотребление, говорящее часто о явлении «Славы Господа», а не собственно Господа: это создает промежуточный, опосредующий уровень, оставляет Творца за пределами явления. Все это — примеры трансцендентализации и аниконизации библейского божества, в рамках которых любое проявление божественного в мире оборачивается лишь символом, знаком, а не непосредственным раскрытием Абсолюта. Однако этому аниконизму может предшествовать образ мира, где явление божества еще представлялось возможным.
Существовала и иная традиция описания теофании, изначально воображавшая невозможное, надмирное явление, в котором буря или землетрясение выступают лишь сопутствующими эффектами чего-то, что нельзя описать. Это как бы сцена без сцены: сообщается, что Бог шествует, торжественно идет, возможно даже по земле, однако Его величие превосходит способность восприятия и не приобретает никакого конкретного образа. Зато, напротив, вся тварная реальность, сталкиваясь с этим невозможным, невообразимым шествием, претерпевает катастрофические изменения: земля трясется, а горы, по библейскому выражению, «плавятся, как воск» (Пс. 97(96):5). По-видимому, по аналогии из кузнечного дела, лицо Господа мыслится в таких текстах как обладающее высочайшей температурой, перед которой не могут устоять никакие горные породы: они оседают, осыпаются, меняют очертания так же, как плавятся мягкие материалы в огне. Небо плавится от света теофании (Пс. 68(67):8), луна и солнце останавливаются на месте (Авв. 3:11).
Этот тип теофании очень древний, мы обнаруживаем его уже в потенциально древнейшем библейском фрагменте — «Песне Дворы (Деборы)» (около XI в. до х. э.)[56]. Таким образом, нельзя объяснить его историческим процессом усложнения и абстрагирования образа божества, а нужно допустить существование столь абстрактных сверхъестественных представлений на самых ранних этапах развития древнеизраильской культуры. Автор «Песни Дворы» восхваляет Творца следующими словами:
