Впоследствии видение Ишайи оказало большое влияние на ангелологию. Сарафы были восприняты как отдельный класс небесных существ, которые непосредственно приближены к Богу и всегда присутствуют при Нем. Получило разъяснение и их название, возможно первоначально связанное со змеиным обликом. Так, в раввинистическую эпоху считалось, что этот класс ангелов называется жгущими, потому что они сжигают — переводят в более высокую духовную природу — записи людских молитвенных прошений, сделанные ангелами низшего ранга.
Видение Йехезк-Эля (Иез. 1), напротив, происходит в открытом пространстве, на берегу реки; в связи с этим иногда предполагают, что пророк наблюдает славу Господа в отражении на водной поверхности, однако это неочевидно. Видение гораздо сюрреалистичнее и сложнее предыдущего — возможно, под влиянием богатства месопотамской иконографии. Сперва приближается штормовой ветер и туча, в которой — окруженный сиянием огонь, а внутри огня просматривается янтарное ядро. Затем, вглядываясь в это явление, пророк различает четыре фигуры крылатых человекоподобных животных с четырьмя лицами (тетраморфов, обладающих львиным, бычьим, орлиным и человеческим лицами). Тетраморфы, в свою очередь, стоят на колесах из сияющего драгоценного камня. Колеса эти, как и животные, способны двигаться по земле во все четыре стороны и представляют собой самостоятельных живых существ, в том числе у них есть глаза. Венчает всю эту живую конструкцию свод из кристалла, сквозь который смутно видна фигура сидящего на сапфировом троне — «образ, внешне подобный человеку», по осторожному выражению книги Йехезк-Эля.
Таким образом, перед нами — одушевленный сияющий колесный трон, на котором восседает фигура, называемая Славой
Крылатые гибриды-тетраморфы, несущие трон, развивают образ керувов, стоявших на крышке ларца договора, однако в их облике у Йехезк-Эля угадывается влияние месопотамских духов-охранников ламассу. В целом видение подчеркивает иную, неземную природу божественного трона.
Впоследствии видение Йехезк-Эля будет рассматриваться в еврейской традиции как сокровенное эзотерическое знание, а колесный трон, под названием «трон славы» или, позднее, меркава (букв. «колесница»), станет предметом медитации мистиков. Даже сам текст откровения Йехезк-Эля приобретет особый статус: будут существовать ограничения на его изучение — якобы неосторожный в интерпретациях читатель может быть спален вышедшим из текста огнем (Вавилонский талмуд, Хагига, 13а). Развивается представление, что в духовном мире существует отдельная субстанция под названием «слава», которую, в отличие от носителя этой славы, можно увидеть в образах, аналогичных приведенным у Йехезк-Эля. Можно сказать, что теофании Ишайи и Йехезк-Эля, сохранившиеся в библейском каноне, постепенно заняли опустевшее место архаической мифологической образности, но отчасти донесли в себе ее рудименты. В свою очередь, в более широком смысле теофания — мотив чудесного явления божества — вытеснила собой сюжетную мифологию о божественных деяниях, стала основным предметом для рассказа о надмирном Божестве.
Ламассу — месопотамский сторожевой дух. Месопотамия, 883–859 гг. до х. э.
Приведенные примеры также показывают, что, несмотря на развитие представлений о надмирном характере Бога, люди не достигали идеи трансцендентности в собственном смысле слова — они продолжали воображать Его как некое телесное существо, пусть даже огромного размера. Размеры этого явленного тела Бога, вероятно, существенно увеличивались по мере развития[59]. Так, если пророк Иша-Яѓу в VIII в. еще мыслит божественную фигуру вместимой в масштабы Иерусалимского Храма, его последователи несколько веков спустя говорят уже о теле, занимающем весь мир целиком.
