В своё время к аналогичному выводу пришёл А. Е. Пресняков на основании изучения Радзивилловского и Московско-Академического списков «Повести временных лет», в которых сказано не «кумиры», а «кумир». Учёный также считал, что в Древнейшей летописи упоминался только Перун, что согласуется с дальнейшим известием Новгородской первой летописи младшего извода о поставлении в Новгороде одного лишь Перуна[161].
Принимая хорошо аргументированное мнение А. Е. Преснякова и X. Ловмяньского, замечу, что попытка установления на Руси культа верховного языческого божества Перуна выглядит симптоматичной. Она свидетельствует о том, что Владимир Святославич стремился к монотеистическому культу, полагая, вероятно, что единоличной власти должен соответствовать единый и общий для всех в стране бог. Но сама реформа язычества была обречена на неудачу, потому что старая, отжившая своё языческая религия не соответствовала новым условиям, новым отношениям в обществе, в котором рождался феодальный способ производства. Вероятно, это стало понятно Владимиру, — конечно, лишь то, что старая вера не способна служить ему действенно, — и приблизительно через десять лет (время в развитии общества мгновенное!) её сменила вера новая, христианская. Таким образом, даже неудачная по последствиям реформа язычества объективно свидетельствует об укреплении руководства государством со стороны князя и его окружения, о чётком стремлении к централизации страны.
Полагаю, что Владимир Святославич был последним князем того государства, которое сохраняло ещё дружинную форму. Это означает, что дружина, по крайней мере в первой половине его правления, ещё играла значительную роль во всех сферах государственной жизни и внешней политики. Венцом дружинных симпатий князя звучит фольклорно-эпический по форме рассказ летописи о недовольстве дружины князя деревянными ложками: «Се слышав Володимер, повеле исковати лжице сребрены ясти дружине; рек сице, яко сребромь и златом не имам налести дружины, а дружиною налезу сребро и злато, яко же дед мой и отець мой доискася дружиною злата и сребра»[162].
Вряд ли подобный эпизод имел место в действительности. Но для рассказчика, выразителя общественного мнения тех лет, любовь князя к дружине была наивысшей добродетелью. Без этого общество просто не представляло себе своего властелина. Зато есть основания доверять летописцу, когда он сообщает, что «бе бо Володимер любя дружину, и с ними думая о строе земленем…» и т. д.[163] Верхушка дружины тогда ещё серьёзно влияла на решение князем важнейших вопросов. Из неё состоял и княжеский совет.
Высказывалась мысль, что сам термин «дружина» Владимир понимал весьма широко, распространяя его на бояр, гридей, соцких, «детских», одним словом, на «нарочитых мужей»[164]. Это кажется вероятным.
Историки давно уже заметили, что, начиная с княжения Владимира, дружина постепенно изменяет свой характер и состав. Она пополняется за счёт «нарочитой чади» и «старейшин градских» и всё больше прикрепляется к своим усадьбам. Поскольку Русская земля была объединена общей властью, то естественным образом происходило слияние социальных групп господствующего класса[165]. В Воскресенской летописи XVI в. сюжет о любви князя к дружине читается так: «Бе бо Володимер любя людей (здесь и в дальнейшем подчёркнуто мной. —
Как известно, Воскресенская летопись основывается на Московском великокняжеском своде 1479 г., составитель которого, как показано недавно, пользовался Киевской летописью первой половины XIII в.[167] Кажется, в приведённой цитате отражены древние представления в обществе о размывании дружины, разбавлении её новыми людьми. Это началось в княжение Владимира. Как заметил С. В. Юшков, «признаком начавшегося распада (дружины. —