Частое отсутствие в списках Патерика редакции А рассказа о Матфее Прозорливом можно объяснить, как нам кажется, обилием в тексте бытовых реалий, которые разрушают идеальный образ монастырского братства. Не «лепок» беса, а нерадение к церковной службе заставляет монахов, «мало постоав, и раслабев умом, и вину себе притворив какову убо, исхождаше ис церькви и шед спаше, и не взвращашеся на пение». Некоторые из чернецов покидают монастырь, как Михал Тобелькович; стремление к мирским радостям жизни, а не бес, сидящий на свинье, помогает им «перескочить» через монастырскую ограду.
В Арсеньевской редакции Патерика изменен порядок следования «слов»: патериковые жития затворников Никиты и Лаврентия не открывают цикла агиографических произведений Поликарпа, а следуют за рассказами об Агапите и Григории; житие Спиридона завершает Патерик, тогда как в редакции О оно читалось перед «словом» о многострадальном Пимене.х
В рассказе об Агапите развита тема Послания Поликарпа к Акиндину, изложена вторая часть «литературной программы» автора Патерика. А.А. Шахматов объяснял эту раздвоенность зависимостью части комплекса сочинений Поликарпа от древнего Жития Антония Печерского, послужившего одним из источников Патерика[532]. Цикл этих «старших» житий завершался, по мысли ученого, рассказом об Агапите, в конце которого читалось обращение Поликарпа к Акиндину: «Аще бых ти написал, честный архимандрите…» Возможно, это отрывок первого послания печерского монаха к игумену, куда вошли, помимо жития Агапита, рассказы о Григории, Лаврентии, Моисее, Иоанне. Таким образом, Шахматов видел в Печерском патерике своеобразную редакцию древнейшего патерикового свода — Жития Антония Печерского, к чему весьма скептически отнесся Ф. Бубнер[533].
Если его предшественник положил в основу реконструкции первоначального порядка следования житийных произведений Поликарпа принцип источника сведений о святом, то Ф. Бубнер не видел прямой связи между этими явлениями, полагая, что Поликарп мог одновременно пользоваться рядом источников. После сопоставления реалий хронологического порядка Ф. Бубнер пришел к выводу, что расположение материала в цикле «слов» Поликарпа нарушает изначальную последовательность событий монастырской истории. Почти все рассказы Поликарпа имеют общий временной фон — 80-е годы XI — начало XII в., вне рамок которого оказываются, по терминологии Шахматова, «старшие» жития: с одной стороны, Моисея Угрина (1030) и Иоанна (1060), с другой Спиридона и Алимпия (1130). Последний факт, возможно, послужил причиной переноса рассказа о Спиридоне в конец цикла «слов» Поликарпа в редакции А.
Как и Ф. Бубнер, мы затрудняемся в выделении единого принципа расположения частей внутри житийного комплекса, составленного Поликарпом. Порядок «слов» здесь не подчинен только хронологическому, или идейно-тематическому, или источниковедческому принципу, однако идейно-тематический принцип, безусловно, будет в редакции А доминантным.
На рубеже ХІV-XV вв. затворничество, жизнь на уровне микрокосма без выхода в мир кричаще противоречивой русской действительности, не могло возводиться в идеал монашеской жизни, поэтому жития затворников Никиты и Лаврентия уступают место рассказам Поликарпа о деятельных героях типа Агапита, для которого исцеление недужных — повседневный род деятельности, не ограничивающийся стенами монастыря. В «словах» об Агапите и Григории, открывающих житийный цикл Поликарпа, в центре внимания автора находятся конфликты между людьми разной веры, разного социального положения, разных жизненных позиций. Хотя Агапит и Григорий в каждом своем поступке «управляемы сверху», они в большей степени социально активны, чем затворники Лаврентий и Никита. Перемещение житий последних в срединную часть повествования Поликарпа способствовало образованию новой идейно-тематической группы текстов внутри цикла: к рассказам о Лаврентии и Никите близко следующее за ними житие многострадального Иоанна, которого в затворе одолевали плотские страсти.
