От девичьего добрачного венка происходят слова вѣно «выкуп за невесту» и вѣновáть «продавать», связанные с обычаем выплаты родственниками жениха «выкупа» родителям невесты. У юношей семицким оберегом считался пучок берёзовых веток – вѣник, который заменяли ветками можжевельника, можевела. Возможно, его название произведено от выражения «мужа ель», если учесть диалектное мýжелка «можжевельник» и обряды с «мужской» елью (еловéц, еленёк), начальный смысл которых утерян. «Ёлочка», многократно вышитая в узорах на свадебном убрусе, являлась архаическим знаком брачного соития. Собирали можжевельник с молитвой: «Царь лесной и царица лесная, дайте мне на доброе здоровье, на плод и род!».[316]
Кумление девушек на Семик. Литография. XIX в.
К числу семицких относится старинная песня о девице, которая
Рвала, рвала цветы,Плела, плела венок /…/Кому венок износить?Носить венок милому,Милому венок износить,Мою молодость, мою молодость,Мою молодость содержать.Тут же хором припевали:
Старому венок не сносить,Мою молодость не сдержать.Праздник завершался в клечальный день – так называли последний, субботний день троицко-семицкой недели, уподобляя слово клечанье глаголу кличать «громко плакать, оплакивать». По возвращении в село, девушки и молодые парни начинали «хороводить» вместе, постепенно собирая прощальный мирской круг. Всем селом «молили» огромный каравай, старейшины раздавали его куски по семьям. Каравай, как и семицкая берёзка, в эти дни воплощал кровное родство общины. Название этого круглого хлеба, некогда выпекавшегося на все древнерусские празднества, можно сблизить со словами кровь, кровный «родной, родственный». Общеславянские *krv «кровь» и *kravaj «каравай» созвучны.[317] Подаваемый на облачно-белой скатерти каравай вручался молодым от имени покойных родителей, незримо являвшихся в дни празднеств навестить потомков.
<p>Купало</p>На севере древнерусского мира солнечные празднества переживались особенно глубоко. Острота их восприятия объяснялась многодневными летними и зимними солнцестояниями и особой зависимостью от животворящего солнца. 10 июня, спустя сорок дней после Радоницы, в конце месяца кресеня и перед началом купальских празднеств, крестьяне отмечали небесный «поворот». Приспосабливаясь к церковному календарю, его отнесли ко дню св. Петра Афонского (12 июня), получившего прозвища Пётр-поворот, Пётр-солнцеворот. В народе считали, что отныне «солнце укорачивает свой ход», «поворачивает на зиму, а лето на жары».[318] Этот день ровно на полгода отстоял от зимнего «поворота», отмечаемого в день св. Спиридона-солнцеворота (12 декабря), когда «солнце поворачивает на лето, а зима на мороз». Началом летнего солнцестояния считали 17 июня, когда «на святого Мануила солнце застаивается».[319]
Видоизменяясь на просторах Древней Руси в частностях, купальские таинства сохраняли единую обрядовую основу. Утром 21 июня, накануне солнцеворота, у реки, на святилищном холме воздвигали костёр – дровяную горку в виде шатра. В середине водружали на столбе изготовленное из веток, травы и цветов чучело Купалы.[320] В белорусских обрядах XIX века, «купала изображался столбом, а голова у него в золоте» – увита соломой.[321]
Накладное украшение (прорисовка). Новгород. Бронза. Х в.
Предположительно, изображение древнерусского «зватаря».
Обрядовое кресало (прорисовка). Новгород. IX–X вв.
Кремневое кресало эпохи неолита со сколотым завершением, медная оковка со знаками удвоенного креста и креса.
Топорик. Среднее Поволжье. XII в.
На лопасти вытравлен знак «кресения». Топорик, предположительно, использовался во время таинства «креса» для изготовления запальных спиц и для разрубания обрядового полена в колядном костре.
В купальские дни почти не заходящее солнце достигало наивысшего могущества и, объезжая небосклон в сияющей повозке-колимоге, наделяло людей ярью – жизненной силой. Под её воздействием обновлялся небесный свет и земной мир, совершались завязи плодов и зачатия новых жизней. Накануне мыли дома и утварь, очищали дворы, надевали чистую одежду, украшали себя, жилища и сёла травами и цветами. В купальскую ночь во всех домах гасили печи и огни с тем, чтобы вновь зажечь их от священного костра.
