Стальной Барс не нашёлся что-либо возразить. Да и что тут скажешь? Эррилайя права. Он никогда не отступится, и не изменит своему слову, не бросит своих друзей, и всегда будет с ними, пока сердце способно биться. Разве не так должен поступать благородный воин в век, где жизнь человека не имеет цены, и коротка как вспышка молнии.
– Ничего не говори. – Устало произнесла ведьма, и медленно поднялась на ноги, поправляя волосы движением умудрённой опытом женщины: – Я знаю всё, что ты хочешь мне сказать, и то, что ты сделаешь. Но… Женщина иногда хочет это слышать.
Воевода растеряно смотрел на гаарку, не понимая, что она хотела этим сказать, и пока собирался с мыслями, она махнула рукой, и усмехнулась, утирая слёзы тыльной стороной ладони:
– Какой же ты ещё мальчик… Ты не видишь очевидного, и в то же время в свои двадцать лет умеешь убивать с быстротой волка…
Эрли немного помолчала, укоризненно посмотрела на вига, явно думая о чём-то своём, и тяжело вздохнув, словно так и не смогла добиться от него того, чего ждёт уже давно, дрогнувшим, треснувшим голосом:
– Мне нужно идти к раненым.
– Я обидел тебя? – Так и не поняв, чего от него хотела услышать Эррилайя, и от этого злясь всё больше и больше, попытался схватить её за ладошку и остановить, воевода.
Ведьма без труда ускользнула от его рук, и, отойдя на пару шагов, с вымученной улыбкой на губах, сказала, прежде чем отойти к месту, куда сносили всех раненых:
– Разве ты можешь меня обидеть? Ты сказал именно то, что и должен был сказать.
Рутгер посмотрел ей вслед, подумав, что, наверное, так никогда и не научится понимать её до конца, а она будет удивлять его каждый день, повернулся на звук торопливых шагов. Это был Аласейа. На него было страшно смотреть, и в первые мгновения сын Ульриха даже подумал, что обознался, но нет, это был действительно росс. Даже сквозь боевую, чёрную раскраску было видно, как бледно его лицо, а руки и доспехи, казалось, полностью залитые кровью, говорили о том, что ему здорово досталось этой ночью. От прежнего, рассудительного царя Россы остался только горящий, цепкий взгляд, от коего невозможно укрыться, утаить свои мысли.
– Что с Анди? – Встревоженно спросил Рутгер, и с трудом поднялся на дрожащие ноги.
– Его время ещё не пришло! – Ответил росс, и в этих словах была вся гамма чувств, отряжающая его радость: – Ярило смилостивился над ним, и не забрал к себе его душу! Йеге сказал, что он вряд ли когда-нибудь сможет поднять меч, но зато он будет жить.
