— У вас теперь тихо, маркиза, — сказал Ловицкий по-итальянски, используя соответствующий, привычный собеседнице титул, — ваша беспокойная невестка покинула вас.
— Не могу сказать, чтобы она очень обременяла нас своим присутствием, разве что в те дни, когда ее посещал государь, а это было, увы, слишком часто. Гораздо больше неприятностей доставляла нам вся эта шумиха вокруг этого недостойного романа. Мишель очень переживал из-за своего двусмысленного положения, я же просто физически ощущала, как меня окатывают грязные брызги от волн ненависти, которые обрушивает высший свет на княжну. Я выхожу едва ли не сводней, я, которая двенадцать лет назад буквально силой увезла княжну в Неаполь, чтобы в корне пресечь едва начавшуюся связь! Временами я не могла перебороть в душе недобрых чувств к княжне, но сейчас я ее жалею. Ее жизнь во дворце — это хуже, чем в тюрьме! Даже здесь, у нас, ее рисковали навещать очень немногие, во дворце же она вынуждена делить досуг с этой авантюристкой Шебеко! Надеюсь, сейчас бедняжечке будет немного веселее.
— Да?.. — осторожно подтолкнул Ловицкий умолкнувшую княгиню.
— Из деревни приехал этот ее давний родственник, к которому она очень привязана. Он равнодушен к мнению света и будет, несомненно, целыми днями просиживать в апартаментах княжны.
— Припоминаю, вы что-то рассказывали о нем. Как же его звали? Нет-нет, не подсказывайте, я непременно должен вспомнить сам. Князь… Князь… Князь Шибанский!
Ловицкий немного переигрывал, достаточно было одного задумчивого повтора. Возможно, он тренировался на будущее, ведь разбуди его посреди ночи и потребуй назвать первую пришедшую в голову фамилию, он незамедлительно выдаст — Шибанский. Потому что именно князь Шибанский был предметом его каждодневных забот в течение прошедшего полугода, и скудость собранной им информации лишь подстегивала его рвение и пробуждала все больший интерес.
