Сей великий шум производили трое молодых людей, чьего благоразумия хватило лишь на то, чтобы уединиться в отдельном кабинете императорского морского яхт-клуба на Большой Морской же улице. Одним из них был уже знакомый нам граф Павел Шувалов, компанию ему составляли князь Андрей Щербатов и князь Демидов-Сан-Донато. Они были молоды, но не настолько, чтобы питать свой патриотизм одним лишь юношеским энтузиазмом, аккуратно сложенная пирамидка из четырех пробок от шампанского указывала на источник вдохновения, впрочем, только двоих из присутствовавших, потому что Демидов предпочитал опийную настойку. Они были еще молоды, но уже успели познать, что есть неудовлетворенное честолюбие. Они еще не успели повзрослеть, чтобы терпеливо ждать будущего царствования, когда при правлении их ровесника Александра Александровича придет, наконец, и их час. Но они были уже достаточно опытны для того, чтобы прикрывать свое честолюбие и свои частные устремления флером высоких слов. При этом недостаточно проницательны, чтобы понять, что их поступками управляют другие, более умелые и дальновидные люди.
Они были искренне уверены, что именно им пришла в голову идея создать из молодых людей, принадлежащих к высшему свету, некое тайное общество, вернее, тайный орден (орден лучше, чем общество), который бы встал на защиту династии и трона, а в конце концов того самого высшего света, от усиливающегося натиска революционеров. Идея возникла еще за год до этого, после суда над Верой Засулич, публично стрелявшей в столичного градоначальника генерала Трепова. Точнее говоря, после того, как суд присяжных оправдал террористку.
Весь год прошел в разговорах о том, что этому, едва народившему, но уже насквозь прогнившему суду надо противопоставить другой суд, скорый и правый. Явному террору революционеров надо противопоставить свой террор, тайный, но еще более беспощадный. Силу может сломить только сила. Державе нужна крепкая рука, которой нет у быстро дряхлеющего императора Александра Второго, крепкая рука, на которую обопрется будущий император Александр Третий, их крепкие руки.
Они, конечно, не собирались следить за революционерами, это дело Третьего отделения, не собирались они и вешать их и тем более кидать в них бомбы, они намеревались убивать их беспощадно, но благородно, на дуэли. Эта посылка сильно затруднила составление списка жертв. Безоговорочно первое место в нем принадлежало князю Кропоткину, все же князь и человек чести. Второе после долгих споров было отдано Анри Рошфору, французскому социалисту, который, конечно, не представлял непосредственной опасности русскому самодержавию, но был графом, так по крайней мере казалось заговорщикам, основывавшим свой вывод более на известном произведении господина Дюма. Что делать с прочими террористами, людьми подлого происхождения, не имеющими понятия о чести, было не понятно.
Это было единственным предметом споров единомышленников. Решительные фразы, подобные приведенным выше, звучали уже не раз, где бы судьба ни сводила старых друзей, в Каннах, в Эмсе или вот как сейчас, в императорском яхт-клубе в Петербурге. Но только сегодня их решимость дозрела до действия. Они и шли теперь от действия, постановив, что грядущая годовщина восшествия на престол императора Александра Второго должна быть ознаменована громогласным
Граф Шувалов эту свою решимость донес, не расплескав, до своего патрона, великого князя Владимира Александровича, князь Демидов-Сан-Донато до своей молодой супруги, у князя Щербатова самым близким существом был его дог, Винер, который внимательно выслушал излияния хозяина и недвусмысленно одобрил его планы громким энергичным лаем.
Тем же вечером и поблизости от яхт-клуба, в особняке на Английской набережной состоялся еще один важный разговор.
Хозяйка дома княгиня Долгорукая вплотную подошла к той опасной черте, за которой женщины все чаще начинают обращать свои мысли к Богу. По русским меркам для женщины, не истощенной частыми родами, всего-то пятью, тридцать восемь лет не возраст, но княгиня была итальянкой и принадлежала к знаменитому неаполитанскому роду де Черче-Маджиоре. У неаполитанок своя черта, свой Бог и свои посредники для общения с Ним. Поэтому присутствие в будуаре княгини патера Збигнева Ловицкого было не только не удивительным, но вполне естественным, желанным и необходимым.
Полгода, прошедшие с момента первого мимолетного появления иезуита на авансцене русской истории, представленной тогда перроном берлинского вокзала, прошли для Ловицкого в неустанных трудах. Действуя иногда открыто, но чаще тайно, не гнушаясь ничем для достижения своей цели, он плел сеть злокозненных интриг, ревностно продолжая многовековое дело своих предшественников.
