Мечта была темно-красного кирпича, квадратной, с круглыми башнями по углам, с крышами над каждой башней, напоминавшими шляпы вьетнамских крестьян, и непременными коваными флюгерами. Парадный вход, судя по всему, располагался с левой стороны квадрата, потому что там раскинулся французский парк. По голубой глади прямоугольного пруда плавали непременные же лебеди. Вот только требуемой высоким французским парковым каноном перспективы не получалось, потому что взгляд упирался в высоченный глухой забор, над которым вздымался расположенный в неопределимой дали еще один замок, на этот раз белый. «Для симметрии замок должен быть во французском стиле с английским парком вокруг», — подумал Северин и, оторвавшись от лицезрения местных достопримечательностей, повернул голову вправо. На широких ступенях, поднимающихся к монументальным дверям дома, стоял Борис Яковлевич Каменецкий, собственной персоной.
Северин вылез из машины, двинулся в обход, к правой дверце, разглядывая по дороге своего противника. Если бы кто попросил Северина назвать навскидку три самых ненавистных ему детали мужского туалета, он бы ответил: черные лакированные штиблеты, черные брюки в обтяжку и перстни на руках. Каменецкий как нарочно подгадал, даже руки на груди сложил так, чтобы бросался в глаза перстень с черным камнем на мизинце левой руки. Тьфу, фат!
— Ба, майор Северин! — воскликнул Каменецкий. — Никак решили принять мое предложение! Вынужден вас разочаровать, Евгений Николаевич, опоздали, набор служащих временно прекращен. Вы упустили свой шанс стать человеком, — добавил он ехидно.
— Я здесь по просьбе Натальи Ивановны, — сказал Северин, давший твердый зарок не реагировать ни на какие выпады Каменецкого, — она любезно попросила меня сопровождать ее.
Он распахнул дверь машины. Наташа, решительно выдохнув, выбралась наружу и гордо выпрямилась, смотря в глаза Каменецкому.
— Ну, здравствуй, Наташа, — сказал тот, — эх, надо было послать за тобой лимузин! Зря я тебя послушал. А в этом формате, боюсь, разговора у нас не получится.
— Его ни в каком бы случае не получилось, — сказала Наташа.
— Как знать, как знать, — усмехнулся Каменецкий.
— Я приехала только для того, чтобы последний раз сказать, что все кончено! — воскликнула Наташа.
— Ты, наверно, имела в виду: показать, что все кончено.
— И потребовать, чтобы вы оставили меня в покое!
— Цо-цо-цо, требовать мы умеем! Ха-ха, мы все умеем требовать, — лицо Каменецкого исказила нервная судорога, он замолчал, посмотрел ненавидящим взглядом на Наташу, на Северина и вдруг расплылся в улыбке, — вот и поговорили. Здравомыслящие, культурные люди всегда договорятся. Не говорю — современные, современные как раз договариваться и не умеют. Тут уж вы мне поверьте, я к моему глубокому сожалению только с ними, с современными, и общаюсь. Да-с, совершенно не умеют договариваться, с порога наезжать начинают. Вот как я сейчас. Вы уж меня извините, с кем поведешься, от того и наберешься. Плюс эффект неожиданности, никак я не ожидал, что мой скромный дом посетит столь блестящее, а главное, многочисленное общество. Но я всегда рад гостям. Прошу в дом!
— Мне кажется это излишним, — сказала Наташа.
— Ну, зачем ты так, Наташа? Даже с врагом обсуждают условия капитуляции, а ведь мы друзья, не так ли? Милые бранятся — только тешатся. Посидим рядком, поговорим ладком. Да и спутнику твоему интересно будет. У Евгения Николаевича, как мне кажется, ко мне много вопросов имеется. Он хоть и завершил победоносно свое последнее расследование, получил медаль на грудь, звезду на погоны, но дело в архив сдавать не собирается, потому что не удовлетворен, такое вот у него беспокойное сердце и длинный нос. Хочется ему сунуть этот нос в мой дом, ох, как хочется! И правильно хочется! О, сколько нам открытий чудных!.. Не нам, конечно, а ему… Но сулит, это уж я обещаю. Да и для тебя, Наташа, у меня есть сюрприз. Тебе понравится, хотя теперь он тебе и ни к чему. Ну так глянешь одним глазком. Да вы проходите, проходите, не стесняйтесь, будьте как дома, гости дорогие.
Впоследствии Северин уверял, что им двигало только любопытство и служебное рвение, вот только он никак не мог вспомнить, как очутился в громадном холле замка. Только увидев бело-золотую отделку холла, столь контрастирующую с кирпично-красной суровостью наружных стен, он пришел в себя. «Картинка из другой детской книжки!» — подумал он и, весело подмигнув стоявшим с двух сторон рыцарям в полном рыцарском облачении, перестал сдерживать рвущийся наружу хохот, разгоняя смехом наваждение. «Ой, спасибо, — шепнула ему на ухо Наташа, на мгновенье прижавшись к нему, — а то я была сама не своя, шла, как ребенок за звуками дудочки».
— Ну вот, мы уже смеемся, нам уже весело, — воскликнул Каменецкий, — и Наташа вышла из ступора, так много лучше. А дальше будет еще лучше, еще веселее, это я вам обещаю. Пойдемте, я покажу вам дом. Только прошу заранее извинить меня, слуг нет. Никого не будет в доме… — запел он.
— Что так? — прервал его пение Северин.
