Последняя фраза Северину очень не понравилась. О годе в заключении Каменецкий случайно проговорился, как бы невольно компенсируя северинскую промашку. Но орла он помянул вполне осознанно. Что это, вызов, демонстрация силы, желание поставить назойливого следователя на место, пренебрежение всякой осторожностью в связи с отъездом? Вряд ли.
Единственное, что может испортить ему комфортное существование на Западе, это обвинение в банальном уголовном преступлении, все остальное будет трактоваться как преследование по политическим мотивам, это мы уже проходили и не раз. Остается предположить, что у него от неприятностей последнего времени крыша поехала, немного, но достаточно, чтобы потерять адекватность восприятия действительности. Вся эта дерганость, быстрые смены настроения, смешки, песенки — клиника, чистейшей воды клиника! Додумать эту мысль до конца Северин не успел, потому что Каменецкий любезно и в то же время настойчиво пригласил их с Наташей следовать за ним.
В глаза била вызывающая роскошь, но роскошь, созданная руками опытных дизайнеров по лучшим образцам. Это, кстати, наводило на мысль о том, что самое ценное из дома вывезено. Пустые пространства стен требовали, чтобы их заполнили картинами, сиротливо стояли подставки для ваз, сервская пастушка безнадежно взывала к отсутствующему дрезденскому принцу, тоскливо трубили нефритовые слонята, призывая родителей. Вдруг в открытой двери одной из комнат мелькнула знакомая картина.
— Точная реконструкция из Бондианы? — спросил Северин, без спроса вторгаясь в комнату.
Всю дальнюю стену занимали мониторы, под ними тянулась сборка видеомагнитофонов, посередине комнаты стоял громадный футуристический агрегат с множеством тумблеров и разноцветных лампочек, перед ним крутящееся кресло с высокой спинкой, рядом — вскрытая коробка с видеокассетами, у стены справа — столик второго дежурного, стул, стеллаж, уставленный подписанными кассетами, огромная схема поместья, испещренная какими-то значками.
Впрочем, в комнате никого не было, а из множества мониторов светились только четыре, являя стоп-кадры: вид из камеры над воротами на дорогу до самой лесозащитной полосы у шоссе; подъездная аллея, упирающаяся в закрытые черные ворота; внутренность гаража с угловатым «хаммером» и известным всей Москве серебристым бронированным «мерседесом» Каменецкого; и почему-то какой-то ничем не примечательный холл, который Северин с Наташей точно не посещали, вероятно, из-за его непримечательности.
— Обычная комната слежения, — сказал Каменецкий, — вот только следить некому. Пришлось самому поутру сидеть, все глаза проглядел, Наташу ожидаючи, — он подошел к коробке с видеокассетами, достал четыре штуки, прошел к дальней стене, посмотрел на таймеры видеомагнитофонов, — спасибо, что напомнили, менять пора.
Северин поднял голову, по дороге от шоссе к поместью неспешно трусила большая собака со свалявшейся шерстью. «Надо же, не стоп-кадр», — отметил Северин.
— Теперь ваш приезд навсегда останется в истории, как раньше писали: хранить вечно, — Каменецкий уже сидел за маленьким столиком и надписывал наклейку на видеокассете, — мог бы, конечно, вам подарить, но порядок есть порядок. Да и зачем вам? А мне какая-никакая память.
— А сейчас-то зачем все это работает, коли следить некому, — подначивая, спросил Северин, — или вы хотите запечатлеть на память наш отъезд.
— Нет, я хочу запечатлеть для истории свой собственный отъезд, — абсолютно серьезно ответил Каменецкий, — все этапы, поэтому включены именно эти четыре камеры, вас ведь это интересовало, Евгений Николаевич? Так я ответил со всеми присущими мне открытостью, искренностью и чистосердечием. А теперь давно обещанный сюрприз! — вдруг закричал он. — Прошу следовать за мной!
Они быстро миновали несколько коридоров, поворачивая то налево, то направо, один раз поднялись по лестнице, два раза спустились, прошли темным коридором и, наконец, через узкий и невысокий дверной проем вступили в странное помещение. Оно было круглым, метров семи в диаметре, на мозаичном полу расходились от центра вложенные одна в другую разноцветные пятиконечные звезды, посередине стал большой черный параллелепипед, около метра в длину и по полметра в высоту и ширину, плоскости его были отшлифованы до зеркального блеска, нет, не зеркального, как блестит только черный мрамор. Вот и блеск двух позолоченных, возможно даже золотых курильниц, стоявших по обе стороны от алтаря, безнадежно соперничал с ним в яркости и благородстве.
