Северин бросил быстрый взгляд на Наташу, та отрицательно покачала головой, но тут же отвела глаза. Потупила из стыдливости, так охарактеризовал Северин это движение, удерживая себя в образе верного рыцаря прекрасной дамы.
— Не смею состязаться с Натальей Ивановной, — сказал он.
— И правильно, все равно проиграете. Кто может сравниться с Натальей… — запел Каменецкий и тут же оборвал себя. — Чьей? До недавнего времени, а если быть совсем точным, то два часа назад я питал надежду, что моей.
— Разве я давала вам основания для такой надежды? — с царственным величием спросила Наташа.
— Эх, Наташа, Наташа, ты задумывалась когда-нибудь над тем, что объединяет Веру, Надежду и Любовь? Их объединяет то, что для них не нужны основания, никакие разумные основания. Весь разум остался у матери их Софьи. У мужчин как? Три сына, два умных, третий дурак. А тут три дочери и все дуры! — Каменецкий одним махом перешел от задушевности к крику.
Господи, как же тяжело было с ним разговаривать! Но вот маятник качнулся в обратную сторону, и Каменецкий вновь заговорил нежно и ласково, обращаясь к Наташе и не замечая Северина.
— О, Наташа, задумывалась ли ты когда-нибудь над тем, что объединяет веру, надежду и любовь, три чувства, живущие в моем сердце? Их объединяешь ты. Я люблю тебя, Наташа, я надеюсь, что ты поедешь со мной, я верю, что мы будем счастливы, всю нашу долгую будущую жизнь, — казалось, что в комнате зазвучали флейты, но Северину сквозь прекрасную мелодию чудился незамысловатый мотив дудочки. Но вот вступили трубы.
— Наташа, оставим все это, устремимся вместе вперед, к сверкающему будущему. Мы созданы друг для друга, мы предназначены Творцом друг для друга, наш союз записан на скрижалях судьбы. Мы не можем противиться воле Творца, потому что мы не просто люди, мы два начала, два великих начала, кровь и плоть, красота и сила, русская душа и еврейский ум, Богоносица и Богоизбранный, переменчивая женственность и твердая мужественность, Эликсир бессмертия и Философский камень, которые, слившись, завершат Великое Творение. Я сделаю тебя царицей мира, Наташа, ты займешь место, предназначенное тебе от века, в тебе сойдутся все чаянья человечества, и люди склонятся перед тобой, царицей мира, они склонятся перед нами!
Фанфары гремели вовсю, но и они не могли заглушить звуков дудочки. Северин с беспокойством посмотрел на Наташу, она сидела как зачарованная, как будто в этом бессвязном и бессмысленном бреде содержалось нечто понятное ей и даже привлекательное. Северин вдруг ощутил себя Адамом, подслушивающим разговор Змия с Евой. Но в отличие от наивного Адама он уже съел свое яблоко с древа познания и представлял, что может произойти дальше, если вовремя не вмешаться.
— Правильно ли я вас понял, Борис Яковлевич, что вы собираетесь покинуть пределы нашей многострадальной державы? — громко спросил он. — Вернее, что некие злобные силы вынуждают вас сделать это? И куда же вы направите свои стопы, пардон, шасси своего самолета? Будете как ваш великий предшественник копить силы для феерического возвращения, сидя между исторической родиной и бывшей империей? Вашей Эльбой станет Ницца, последнее прибежище богатых русских изгнанников? Или вы все же постараетесь преодолеть довлеющую наполеоновскую карму и отправитесь прямиком в Лондон, самое популярное ныне место тусовки опальных олигархов? С Лондо́ну выдачи нет, так, кажется, отвечают свободолюбивые темзские казаки русскому царю.
Наконец и Наташа пришла в себя.
— Тяжела шапка Наполеона! — рассмеялась она. — От судьбы не уйдешь! Хочется простого человеческого счастья, да она, великая, обязывает. Реконструкция так реконструкция, вплоть до трещинки. Придется вам отправляться в изгнание в одиночестве.
— Значит — нет? — зло прохрипел Каменецкий.
Наташа только развела руками в ответ.
— Нет, значит, нет, — сказал Каменецкий, как-то на удивление быстро успокаиваясь, — честно говоря, я сразу, как вас увидел, понял, что все кончится этим «нет». Но попытаться стоило, не так ли, Евгений Николаевич? Вы-то меня понимаете! Ради такой красы!.. Вот и Наташа не в обиде, она скорее бы обиделась, если бы я не попытался, ведь так, Наташа, признайся, я ведь тебя насквозь вижу, что уж говорить о товарище следователе. Вот, улыбнулась, так и надо, мы же друзья, мы все добрые друзья. Но что же мы тут сидим, я же собирался вам дом показать!
— Да что вы все дом да дом, у вас, я слышал, зверинец имеется, — заметил Северин.
— Промашка вышла, товарищ следователь, не могли вы такого слышать, потому что зверинца у меня нет, не было и никогда не будет. Не люблю я зверье в клетках, сам свободу превыше всего люблю и других ее не лишаю. Посидели бы годик в клетке, тогда бы поняли. Только и была у меня одна птичка, но и ту выпустил, да вы знаете.
