— Так перестарались! Этот Каменецкий все казалось бы предусмотрел, у него там в самолете находились два западных корреспондента, он им, видно, обещал эксклюзивный скандальчик, какой-то европарламентарий, из вонючих, юрист и два художественных эксперта, а к ним чемодан всяких справок, сертификатов, разрешений и актов экспертиз. Придирались-то к грузу, а с грузом оказалось все нормально, так тщательно все проверили, что напоследок ничего и не оставили. А кроме груза ничего и никого не было! Как тут задерживать? Такой бы шум поднялся — необоснованное задержание, полицейское государство, возвращение к толи… тоту…, тьфу черт, не выговоришь, понятно, что гадость! И в такие дни! Да это хуже, чем даже взрыв в элитном районе около правительственной трассы.
— Да, все предусмотрел, — сказал Северин, — кроме взрыва. Подожди, ты что-то насчет Погребняка говорил, он-то где здесь?
— Он — в машине! — радостно ответил Максим, но тут же сменил тон. — Хотя и здесь какие-то странности. Вроде так получается, что он на водительском месте сидел, потому что если Каменецкий сзади, а в машине было двое, то только он за рулем мог быть. Опознавать там нечего, все разворотило, но каким-то неведомым образом уцелел паспорт на имя Погребняка, немного обгоревший, но эксперты сказали: подлинный. Каменецкий — в мелкие клочки, самый крупный клочок — в мизинец, точнее, самый крупный идентифицированный кусок и был мизинцем, с кольцом, кольцо — подлинное, олигархическое. Ну, и машина — его, Каменецкого. А более ничего.
— У меня, Евгений Николаевич, имеется стойкое убеждение, что не я один сомневаюсь в гибели Каменецкого. Или в том, что дело именно так происходило. Положили два трупа в машину посреди дороги, а потом уж взорвали. В общем, мутное какое-то дело. Потому, возможно, и жмут информацию. Хотя фээсбэшникам-то все должно быть известно! Тут ведь что, Евгений Николаевич! Когда мы прибыли, все камеры слежения были выключены, но кассеты исчезли, как раз от тех, что подъездную дорогу контролировали, ту самую, где все произошло. Значит, кто-то был в доме после взрыва! Киллерам это вроде как без надобности, остаются чекисты.
— Возможно, ты и прав, — сказал Северин и, с усмешкой: — Сейчас проверим. Ладно, давай. Если что узнаю, позвоню, а не узнаю — извини.
Он действительно сделал несколько звонков, но ни один не касался случившего происшествия. Вряд ли кто-нибудь мог сообщить ему больше, чем Максим в его несколько бестолковом, но полном важных деталей рассказе. И уж точно никто, даже хорошие знакомые, не стали бы откровенничать с ним о ведущемся следствии по телефону. Он бы, к примеру, не стал. Да и подозрительно расспрашивать о деле, к которому ты не имеешь никакого отношения, о котором ты и знать-то в принципе не должен, потому что нет тебя на службе и весь сегодняшний день не будет. Потому что имеет, в конце концов, человек право на законный выходной после успешно завершенного расследования! С этим и звонил. В этих самых выражениях.
Лишь завершив операцию «прикрытие», Северин позволил себе расслабиться — спокойно и неспешно подумать, состыковать все увиденное и услышанное вчера с рассказанным Максимом. Стыковалось плохо. Тайность бегства — с нарочито обстоятельной, громоздкой подготовкой, которую не засек бы только ленивый; громогласно и многократно декларируемые опасения за собственную жизнь — с роспуском охраны в самый критический момент. Особенно не давали покоя две машины, отправившиеся в разное время в одном направлении и обе не доехавшие до места назначения, какая-то школьная задачка по арифметике наоборот! Пары людей в этих машинах можно было тасовать как угодно, люди могли меняться документами, кольцами, личинами, наконец, но зачем было все это, если ни одна из машин так и не доехала и самолет улетел без главного груза?
Нет, Северин не забыл о кассетах, лежавших в его машине, он просто не видел в них нужды, ведь самое главное, то, что служило камнем преткновения для следователей во главе с подполковником Удальцовым, он наблюдал лично, воочию: как люди, похожие на Каменецкого с Погребняком (он уже так выражался!), садятся в бронированный мерседес, как тот выруливает на дорогу, как взрывается изнутри. Тут вдруг вспомнился ответ Каменецкого на его вопрос, зачем работают камеры слежения: «Хочу запечатлеть на память все стадии своего отъезда». На какую такую память, а главное, на чью, если он не собирался возвращаться в дом? Потому что очень быстро после его отъезда, а ведь он допускал, скорее, даже не сомневался в слежке, в доме должны были появиться другие люди, которые не оставили бы своим вниманием видеокассеты, по крайней мере, последние.
