— Царь Всея Руси Борис Федорович после своего злодейского убийства был погребен в великокняжеской усыпальнице, в храме Михаила Архангела в Кремле, — сказал Шибанский, заметивший, видно, направление его взгляда, — перед торжественным въездом в Москву царевича Димитрия Ивановича опричная чернь осквернила останки, выкинув их из могилы и из храма, в тот же день были злодейски умерщвлены супруга покойного царя, царица Мария, и его юный сын, царь Всея Руси Федор Борисович. Их бренные останки были подобраны великим князем Юрием Васильевичем и погребены сначала в Варсонофьевском девичьем монастыре в Москве, а чуть позднее его же стараниями были со всеми почестями перенесены сюда и погребены у стен храма Успенья Пресвятой Богородицы. С тех самых пор служатся в храме панихиды по невинно убиенному царю, последняя, торжественная, служилась десять дней назад, 28 апреля, когда исполнилось четыреста лет его смерти. Ну, а четвертая плита относится к сестре царя Бориса Федоровича, царевне Ксении, скончавшейся многими годами позже, в иночестве, под именем Ольги.
Посчитав, вероятно, что он дал исчерпывающие разъяснения, Шибанский двинулся дальше. Северин пошел за ним, еще более недоумевая. Он ни в коей мере не относил себя к знатокам отечественной истории, даже и к интересующимся, но основные вехи все же знал, что говорится, в объеме школьного курса. В этом курсе опричная чернь с царем Борисом Годуновым никак не стыковалась. Или взять этого самого князя Юрия Васильевича, которого Шибанский не один раз помянул и в своей рукописи, и во время короткой экскурсии здесь, в Лавре.
О том, что у Ивана Грозного был слабоумный младший брат, Северин помнил, на него ссылались, объясняя странные выверты в психике великого царя, вспоминался и какой-то дурачок-князь в исполнении Кадочникова из классического фильма Эйзенштейна, его, пускающего слюни и бездумно смотрящего на мир широко распахнутыми глазами, злобные бояре двигали на трон во время смертельной болезни Грозного.
Более того, анализируя рукопись Шибанского и уточняя последовательность русских великих князей и царей, Северин залез-таки напоследок в исторический справочник и наткнулся там на сведения об этом самом князе Юрии. Действительно, был такой, без ума и, как написано, даже «без языка», дурачком же из фильма Эйзенштейна оказался совсем другой исторический персонаж, двоюродный брат Ивана Грозного, князь Владимир Старицкий. Кстати, эта неведомая Мария Владимировна, королева ливонская, урожденная княжна Старицкая, не его ли дочь? Хотя какая дочь у слабоумного, да, помнится, и зарезали его в молодости, перепутав с Грозным, опять же согласно фильму.
Да шут с ним, со слабоумным, или каким он там был, князем Старицким. Дело в князе Юрии. Все предыдущие упоминания Шибанского о нем как-то не связывались с конкретным временем, но тут вдруг всплыли смерть царя Бориса Годунова и воцарение Дмитрия-Самозванца, эти даты Северин помнил точно, и было все это через сорок лет после смерти брата Ивана Грозного, если верить справочнику. Так кто кого хоронил? Была в рассказе Шибанского еще какая-то неувязка, совершенно явная, нет, не термин «убийство» применительно к смерти Годунова, что-то другое, но у Северина уже не было ни сил, ни желания копаться в своей памяти.
Так размышляя, Северин пропустил часть рассказа Шибанского и попал в него только во время описания Троицкого собора. Рассказ об остальных достопримечательностях, которых вокруг было предостаточно, как-то выпал. Или не выпал?
— Мне кажется или твой дядя действительно обращает внимание только на глубокую древность, а весь новострой восемнадцатого-девятнадцатого веков просто игнорирует? — спросил он Наташу.
Как ни тихо старался говорить Северин, Шибанский его услышал.
— У вас создалось ложное впечатление, Евгений Николаевич, — сказал он. — Лавра мне дорога вся, как она есть, все эти храмы, все постройки, когда бы они ни были возведены, осенены Господом, но мой главный интерес лежит, конечно, в древнем времени, предшествующем даже не восемнадцатому, а семнадцатому веку. Да вы оглянитесь вокруг! Надеюсь, вы меня поймете. Вот храм Пресвятой Троицы, вот Церковь Сошествия Святого Духа на апостолов, вот храм Успения Пресвятой Богородицы, — указывал он рукой на храмы, — пятнадцатый-шестнадцатый век, во всем строгость, целомудрие, аскетизм. А вот вам Трапезная палата с церковью Святого Сергия, вот вам Накладезная часовня, Надвратная церковь Рождества Иоанна Предтечи, те же Царские чертоги, это уже век семнадцатый, причем конец. Идем дальше. Церковь Явления Божьей Матери, Ризница, Колокольня, Церковь Смоленской иконы Божьей Матери, это век восемнадцатый. Чувствуете, как все меняется, к суетливой пестроте, показной пышности, изысканности, склоняющейся к изнеженности, как все устремляется к земному, плотскому, удаляясь от божественного, духовного. Но это, конечно, тяжело ощутить вот так сразу, с налету, чаще бывайте в Лавре, Евгений Николаевич, и Святой Дух рано или поздно сойдет на вас. Пока же наша прогулка подошла к концу. Прошу в палаты.
