— Начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга Иван Дмитриевич Путилин, — представился я с легким поклоном, — имею несколько вопросов к Софье Львовне, — я послал любезную улыбку барышне и вновь обернулся к мужчине: — С кем имею честь? Паспорт не спрашиваю, полагаю, он у вас на имя какого-нибудь Спиридона Поплавского, тверского мещанина.
— Морозов Николай Александрович, — соизволил буркнуть мужчина.
— Случаем, не по одному делу с Софьей Львовной проходили?
— Да, был осужден по процессу ста девяносто трех, — с вызовом сказал Морозов, — освобожден в прошлом году.
— Вот и прекрасно! А Софья Львовна, если мне память не изменяет, так и вовсе была по суду оправдана, так что претензий у меня к вам нет, у меня есть вопросы.
Ишь, как губки-то поджала, демонстрируя полное презрение к сатрапу, хоть и революционерка, а все же барышня, барышня! Ничего, разговорим.
— В народ изволили ходить? — как можно доброжелательнее спросил я.
— Вам, как начальнику сыскной полиции и жандарму, должно быть известно, что наша партия несколько лет назад отказалась от практики хождения в народ, как доказавшей свою бесперспективность!
Эка прорвало! Только вот оскорблять не надо, я к жандармам никакого отношения не имею. Я подавил в себе легкое раздражение и, с улыбкой вспомнив трескучие слова — наша партия, практика, бесперспективность, вновь настроил себя на добродушный лад.
— Разочаровались, значит, в народе?
Фунт презрения.
— Не хочет народ учиться?
— Не хочет!
— Агитаторов слушать не хочет.
— Не хочет!!
— Бунтовать не хочет…
— Не хочет!!!
Я рассмеялся, Морозов слегка улыбнулся, Перовская сидела с каменным лицом. Так нельзя, голубушка! У меня был небогатый опыт общения с революционерами, но я и раньше замечал, что все они напрочь лишены чувства юмора. Как будто вытравили в себе это чувство и дали обет не смеяться до победы их революции и установления всеобщего счастья. Какое, интересно, счастье могут установить такие люди? Счастья без веселья не бывает. А, может быть, и не вытравляли, может быть, они с рождения ущербные. Потому и идут в революцию. Уж больно серьезно они к ней относятся, забывая, что любое хорошее дело всегда сопровождается доброй шуткой и смехом. У народа бы, что ли, поучились, а то ходили-ходили да все зазря, главного-то и не поняли. Шутки шутками, а у меня расследование стоит, поэтому я сказал строго:
— Воля ваша, не хотите отвечать на вопросы здесь, будем разговаривать в части.
Фраза эта оказывает совершенно одинаковое действие на подозреваемых и благонадежных граждан, на либеральных деятелей, ратующих за соблюдение прав личности, и закоренелых злодеев. Революционеры тут не исключение, в чем я после ритуальных возгласов о полицейском произволе имел счастье убедиться.
Факт визита к князю Ш. Перовская поначалу отрицала, но более по привычке к запирательству на допросах. Потом признала и это, и то, что при уходе грозилась вернуться, не одна.
— С кем же и когда? — спросил я.
— Со мной, — подал голос Морозов, — а время должен был назначить князь на следующий день. Он из-за своей занятости всегда сам заранее назначал время.
— Так вы были знакомы с князем?
— Да, имел удовольствие дважды с ним беседовать.
— О революции? — сдерживая улыбку, спросил я.
— Скорее, о революциях, князь был прекрасным знатоком истории и все мои доводы разбивал историческими примерами. Он говорил настолько интересно, что я сам невольно увлекался и, забыв о цели своего визита, только слушал, лишь изредка позволяя себе вопросы. Поэтому Соня и хотела взять меня с собой, у нее разговоры с князем … не складывались.
— И о чем же вы говорили с князем, Софья Львовна? — я вновь обратился к Перовской.
— Я призывала князя отказаться от практики половинчатых реформ и перейти на сторону простого народа.
— Каких реформ, позвольте полюбопытствовать.
— Князь в своих поместьях завел школы для крестьянских детей, больницы, — принялся отвечать Морозов, — построил станции для всякого сельскохозяйственного инвентаря и машин, которые за мизерную плату давал в аренду крестьянам, покровительствовал ремеслам, имел несколько фабрик, так что крестьяне с его бывших земель никогда не ходили на заработки в столицы и крупные города, церкви новые строил, кабаки извел, — с усмешкой закончил он.
— По-моему, так очень здраво, — сказал я, — и крестьяне, полагаю, у него жили припеваючи. Зачем же от этого, по вашему выражению, отказываться?
— Это не решает главной задачи! — яростно вступила Перовская. — Более того, отвлекает крестьян от борьбы за общее дело!
Вот-те раз!
— А почему вы решили, что князь должен откликнуться на ваш призыв перейти на сторону простого народа? — с легкой иронией спросил я. — Князь и крестьянская революция — это, знаете ли, как-то…
— Вы забываете о князе Кропоткине! — воскликнула Перовская.
— Каюсь, запамятовал, такой редкий случай! — я хлопнул себя ладонью по лбу. — И все же повторю свой вопрос: что давало вам основание ожидать от князя сочувствия вашим идеям?
Внятного ответа я так и не получил.
