Я вошел в указанную мне дверь. Я не ожидал увидеть столь неуютную и мрачную комнату. Правда, порядком и чистотой кабинет литератора не уступал моему собственному, но все было чрезвычайно бедно. «За эту мебель старьевщик даст рублей десять, да и заплачено было, верно, немногим больше, — подумал я, — да, похоже, литератор все же не из известных».
Я сам по недостатку времени романы не читал и литературный мир знал совсем плохо, но всегда считал, что литераторы, настоящие литераторы, властители, как говорится, умов, живут весьма неплохо. Слышал я за верное, что граф Толстой, не Дмитрий Андреевич, обер-прокурор Синода, а другой, получил за свой последний романчик 20 тысяч рублей, весьма недурно-с, мое десятилетнее жалованье! Доподлинно же знаю, что литераторы Благосветлов и Краевский выстроили себе в Петербурге дома, это, пожалуй, даже побольше будет.
В комнате пахло убийством. Я не утверждаю, что здесь произошло убийство, но оно явно здесь замышлялось, от этого в воздухе носились какие-то флюиды, которые я очень чутко улавливал, вы уж поверьте! Я как-то механически принялся обыскивать кабинет, начав с письменного стола. Посередине лежал лист бумаги, исписанный так густо, что невозможно было вставить еще хотя бы одно слово. Казалось, что на листе писали и сверху вниз, и снизу вверх, и еще были отдельные вставки, обведенные чертами и кружками. В углу пером был нарисован профиль какого-то мерзкого старика, нос крючком, кадык далеко выдается вперед, на голове какой-то пиратский платок. С краю стола лежал другой лист, большего размера, в виньетках и вензелях. «Петербургская Императорская Академия Наук достойнейшему Федору Михайловичу Достоевскому», — начал читать я. Так он еще и академик! Что ж, вслед за литераторами и академики низверглись в моем сознании с шаткого пьедестала.
За этим занятием меня застала супруга литератора, вошедшая в кабинет.
— Федор Михайлович неважно себя чувствует, — сказала она, — может быть, вы зайдете в другое время.
— Я подожду, — ответил я.
— Как вам будет угодно. Не желаете ли чего-нибудь?
— Если вас не затруднит, что-нибудь из произведений вашего супруга.
— Какое именно?
Черт дернул меня за язык! Неудобно получилось.
— Какое-нибудь по моей части, если есть, — смущаясь, выдавил я.
— У Федора Михайловича почти все произведения, как вы изволили выразиться, по вашей части, — в ее голосе вдруг прорезались неприятные мужнины интонации, — вот, скажем, «Записки из Мертвого дома», — сказала она, открывая ветхий шкап и вынимая оттуда тонкую книжонку, — это о его пребывании в остроге…
«А ведь действительно каторжник», — пронеслась мысль у меня в голове и непроизвольно вырвалась наружу:
— По какому обвинению?
— Федор Михайлович был присужден по делу петрашевцев к смертной казни, но на плацу, после гражданской казни ему заменили смертную казнь на десятилетнее заключение, — в голосе женщины чувствовалась, с одной стороны, какая-то непонятная мне гордость за мужа, с другой же стороны, обида, что кто-то смеет не знать о его подвигах.
О деле петрашевцев я был наслышан, политическое, не по моей части. Возможно, что-то такое я сказал вслух, потому что Достоевская убрала книжонку в шкап, вынула другую, много толще, и протянула ее мне.
— Надеюсь, эта удовлетворит ваше любопытство, — сказала она, — прошу меня извинить, вынуждена вас оставить на некоторое время, мне надо быть рядом с Федором Михайловичем.
Название у романа было многообещающим — «Преступление и наказание». Я пролистал книгу, задерживаясь на некоторых страницах. Я прекрасно помнил это дело — зверское убийство старухи-процентщицы полоумным студентом, отягощенное убийством ее сестры. Но с точки зрения расследования совершенно простое и даже скучное, именно поэтому я и не упомянул его в своих «Записках». А если бы упомянул, то уложился бы страниц в пять, и вышло бы, право, не хуже. Эка наворотил-то!
— Федор Михайлович прилег отдохнуть, но просил передать, что через полчаса встанет и будет в вашем полном распоряжении, — раздался голос Достоевской, неслышно возникшей на пороге кабинета.
В эти полчаса она, вспомнив об обязанностях хозяйки дома, занимала меня рассказом о каком-то лисьем салопе, насыщенном несусветными подробностями: сколько лет она мечтала о новом салопе, да что она носила раньше, да как они с мужем выбирали мех, да какой был фасон. Я уже начал клевать носом, когда она добралась до сути: салоп украли. Я немного встрепенулся. Далее Достоевская пересказала мне разговор в сыскной части, который дословно сохранился в моей памяти.
«Часто ли отыскиваются украденные вещи? — якобы спросила она у агента. — Это, сударыня, зависит, главным образом, от того, желает ли потерпевший получить обратно свою вещь или нет? — Я полагаю, что каждый желает. — Положим, что каждый, но один более заботится, другой — менее. Например, была произведена кража у князя Г. на пять тысяч рублей драгоценных вещей. Он прямо мне сказал: отыщите — десять процентов ваши. Ну, вещи и отыскались. Всякому агенту лестно знать, что его усиленные труды будут вознаграждены».
