– А иначе ведь не бывает. – Она опустила чашку. – Я устала от того, что кто-то вечно хочет урвать кусочек меня. Я не могу без конца исполнять чужие прихоти. Это не жизнь, а мучение. Ты не согласен?
Я кивнул, не слишком вдумываясь в вопрос. Порой со мной такое бывает: я реагирую так, как, по моим ощущениям, хотелось бы собеседнику. В глубине души мне кажется, что это умение угодить ближнему – одно из моих достоинств, но мне самому оно мало чем помогает.
– С годами я все чаще чувствую себя островом, – продолжила Анна. – Мы рождаемся одинокими и умираем тоже. А я почти всю жизнь пытаюсь подстраиваться подо что-то или под кого-то, как будто можно сбежать от реальности. Но мы ведь всегда одни.
– Не слишком-то утешительная мысль.
– Утешительная или нет – абсолютно не важно. Нельзя верить во что-то лишь потому, что тебе
– А как же тогда сближаться с людьми? Как тогда объяснить, что мы порой чувствуем связь с другими?
Анна отпила кофе, словно раздумывая над ответом.
– Возможно, у всех нас есть общие корни. Пускай на поверхности воды остров и одинок, но под ее толщей, вдалеке от чужих глаз, он связан с ядром земли.
– Это начинает напоминать философскую дискуссию.
– Уже не выдерживаешь? – с улыбкой спросила она.
– Никогда бы не подумал, что ты станешь жить в таком доме, – заметил я, кивнув на тюдоровские стены, отбрасывавшие на нас тень.
– Я и сама от себя такого не ожидала, – подняв взгляд, призналась она. – Но тут дешевая аренда и есть все, что мне нужно. А какой дом мне бы больше подошел, по-твоему?
Я потер щетину на щеках, раздумывая над ее вопросом:
– Цыганская кибитка, наверное.
Анна расхохоталась:
– Но это же вовсе не дом!
– Нет. Справедливое замечание.
– Дом многое говорит о человеке. О том, кем он себя считает или кем хочет стать.
Я поднял взгляд на окно ее спальни:
– И что же эти крохотные окошки и комнатки говорят о тебе?
– Я обожаю большие окна и свет, но в них без конца заглядывали бы зеваки. А тут можно спрятаться. – Она засучила рукава. – Эдакий плацдарм на пути к будущему.
Я кивнул – на этот раз совершенно искренне.
Анна вытянула руку и почти коснулась меня.
– Мне бы хотелось кое-что сделать, но для этого придется попросить тебя закурить, так что соглашайся.
Я выловил мошку из чашки и допил кофе.
– Звучит опасно.
– Можно тебя нарисовать?
– …как одну из своих француженок?[17]
Анна громко рассмеялась, и уши у меня запылали. Неплохо пошутил, мелькнуло в голове.
– Боже мой, – сказала она и прикрыла рот ладонью. – «Титаник» – это просто бесподобная метафора наших отношений.
– А я-то думал, нам больше подходит БДСМ.
В ее глазах запылал огонек, будто она в чем-то меня уличила.
– Наконец-то он признался, что любит игры.
– Думаю, все уже поняли, кто в этих отношениях был бы сверху.
Она забрала у меня из рук чашку.
– Следи за языком. Решено: я тебя рисую, и отказы не принимаются.
Я вытянул руки, точно ожидал, что меня вот-вот закуют в наручники, и она легонько меня ударила.
– Может, мне одеться? – спросил я, окинув взглядом свою футболку и боксеры.
Анна покачала головой:
– Нужна только сигарета, остальное меня устраивает.
Я дождался, пока она поставит мольберт и найдет нужные краски. Она надела джинсы и халат темно-синего цвета, напомнивший мне те, которые мы надевали в лаборатории на занятиях по химии, когда смешивали порошки и устраивали взрывы. Волосы Анна собрала в пучок на затылке, будто специально для того, чтобы ни на что не отвлекаться. У меня под носом выступил пот.
– Я сейчас вернусь, – пообещал я, но она не расслышала – слишком была занята поиском нужного света.
Я вгляделся в свое отражение в зеркале, висящем в туалете, пытаясь представить, что же увидит Анна, когда начнет рисовать, когда все ее внимание замкнется на мне. Внутри разлилось неприятное, тягучее чувство – такие вот бабочки порхают внутри у актеров перед самой премьерой.
Надо было отказаться.
Я вышел из туалета и взглянул на незаправленную постель, на которой мы спали. В детстве меня завораживала мысль о том, что каждую ночь все люди в мире идут в особую комнату у себя в доме, надевают особую одежду и принимают горизонтальное положение. Этот самый нырок в неизвестность необходим, как дыхание. Без него существовать невозможно. А когда мы не спим, в пространстве между одеялом и простыней берут начало новые жизни, зарождается будущее. Постель – это портал в иное измерение. Мы понимаем это уже в детстве, когда представляем себе, будто родительская кровать – это лодка, плывущая к далеким берегам.
На белых подушках темнели складки, оставленные сонной тяжестью наших голов, и я вдруг подумал: доведется ли мне снова увидеть эту постель?
Я спустился вниз – Анна стояла на пороге, и яркий солнечный свет очерчивал ее силуэт. Лица видно не было, но я знал, что она улыбается.
– Готов? – спросила она. На мольберте уже стоял чистый холст.
– Куда мне встать? – спросил я. Одежда на ней напомнила мне о том, что на мне самом ее почти что и нет, и я сцепил руки перед собой.
Анна постучала ладонью по распахнутой двери.
