– Вот сюда. Можно будет прислонить спину, чтобы она не сильно затекла. Ах да, и футболку сними. Ты же не против?
– А у меня есть выбор?
– Всегда.
Я стянул футболку и бросил ее на стул.
– Поставь меня куда нужно.
Она подвела меня к двери и мягко прижала к ее деревянной поверхности. Когда она окидывала меня внимательным взглядом, сосредоточенно сдвинув брови, между ними проступила знакомая галочка.
– Подай сигареты.
– Только пока не закуривай, – попросила она, кинув мне пачку. – Мне немножко осталось.
– А надолго это все? – спросил я. Утреннее солнце уже начинало печь голову.
– А ты куда-то торопишься? – спросила она, стряхнув что-то с моей руки. – Все лучшее делается не спеша.
Я прочистил горло и потер лоб.
– Скажи это солнцу, пока оно не сварило меня, как рака.
– Ладно-ладно, – сказала Анна и поспешила к мольберту. – Приступим.
Она нажала кнопку на колонке, и заиграла музыка. Классическая – струнный оркестр, страстное скрипичное соло.
Я встряхнул пачку сигарет и вытащил одну зубами, а потом прикурил, спрятав ее в ладонях. Поймав на себе взгляд Анны, я посмотрел на нее.
– Боже, красота какая. Мне нравится, – сказала она.
– Как я достаю сигарету?
– Как ты двигаешься, – уточнила она, затачивая карандаш. – Ты это делаешь каждый день и сам не замечаешь. А для меня это все в новинку.
Я затянулся.
– Надо бы бросить.
– Золотые слова.
– Но тогда ты перестанешь считать меня красавчиком, – уточнил я.
– Ой, вот только наглеть не надо, а!
– Пока не попробуешь сигарету, никогда не поймешь, в чем ее прелесть.
– Само собой, я пробовала, – отозвалась Анна, чиркнув спичкой, и подпалила кончик ароматической палочки. – В твоей постели, помнишь? Я еще долго потом прокашляться не могла, а у сына, кстати сказать, страшная астма. Именно поэтому я выгнала тебя в сад. – Она сделала глубокий вдох и подняла руку. – Ладно, тихо. Мне надо сосредоточиться.
Она работала над эскизом около получаса. Ход времени я отмерял по солнечному жару, льющемуся на меня, – сперва на лоб, а потом все ниже и ниже, пока не спустился на грудь. Я курил одну за другой, стараясь выдыхать не в сторону дома.
Изредка Анна что-то еле слышно шептала, но в основном работала молча. Временами я поворачивался к ней и наблюдал, как она бросает яростные взгляды на холст и иногда поднимает глаза на меня. В голову даже закралась мысль, что ее пристальные взгляды вполне могли изменить меня до неузнаваемости.
– Мне вообще-то в понедельник на работу, – заметил я, сунув руку в карман за сигаретами и вытащив очередную зубами, как и в прошлый раз. – Скажи, мы управимся?
Анна не сводила глаз с холста.
– Заткнись!
Закончив с эскизом, она заткнула карандаш за ухо и достала палитру из-под лестницы. Потом встала у столика, окинула взглядом тюбики и баночки с краской, выставленные на нем, и по очереди выдавила выбранные цвета на палитру.
– А сколько стоит один тюбик? – спросил я, кивнув на столик.
– Скажем так: я очень внимательно выбираю, что рисовать.
– Может, я тебе заплачу? Разве не так обычно поступают?
– Ну да, проституция недаром древнейшая из профессий.
Я смущенно хохотнул:
– Нет же, я просто хотел стать меценатом. Твоим. Как Медичи.
Она удивленно посмотрела на меня:
– А я и не знала, что ты знаток истории искусств, Николас Мендоса.
Я покраснел и переменил положение, надеясь этим отвлечь ее внимание.
– Я, знаешь ли, человек многосторонний.
– О, уж это я заметила. – Анна взяла мастихин и стала смешивать цвета.
– Но справедливости ради стоит, пожалуй, признаться, что я смотрел трехминутное видео о живописи эпохи Возрождения. И это единственное, что я запомнил.
Она снова вернулась к холсту.
– Что ж, в следующий раз тебе это очень пригодится на званом обеде – или когда ты захочешь подцепить дамочку. Мы падки на такую ерунду.
Я рассмеялся. Анна начала наносить краску, ритмично царапая по холсту мастихином.
– Ты – первый мужчина, которого я рисую, – через минуту призналась она, не отводя глаз от работы. – Не считая двух престарелых натурщиков в художественной школе, конечно. Но ты первый, кого я знаю.
Мимо меня пробежал муравей – черная точка на садовой плитке. Я наблюдал, как он бежит сперва в одну сторону, потом в другую, добирается до края плиты, замирает в нерешительности, а затем ускользает в темную щель между плитами.
– А почему я? – спросил я.
Анна отступила на шаг от мольберта, склонила голову набок, посмотрела на свой рисунок, на меня, а потом вновь на холст.
– А почему мы с тобой вот уже двадцать лет живем вот так?
– Как?
– Не пытаясь друг за друга ухватиться.
Я зажмурился от яркого солнца.
– Мы с тобой существуем вне граней и условностей.
– Я недавно перечитывала свой старый дневник, – сказала Анна, взяв кисть. – Я давно их веду – исписываю время от времени несколько страниц заметками о моей жизни и о том, что происходит. О том, что не хочется забывать.
– Надеюсь, уж я-то там часто упоминаюсь, – заметил я, не открывая глаз.
Когда через мгновение я все-таки их открыл, то поймал на себе взгляд Анны.
– Ты там вообще не упоминаешься, – сказала она.
– Какая прелесть, – отозвался я и пригладил волоски на предплечье.
