– Погоди секунду, сейчас устрою тебе экскурсию, – бросила она через плечо и зашла на крохотную кухню. – Управимся за полминуты.
Под лестницей рядами стояли холсты и стаканчики с кистями и тюбиками краски. Неподалеку от двери в кухню я заметил мольберт, а на нем – незаконченную картину с наброшенным на нее рабочим халатом, перепачканным краской.
Я скользнул взглядом по предметам, расставленным на каминной полке. Небольшая ваза с белыми цветами, коробок спичек, изящная металлическая статуэтка с чеканными узорами, детский акварельный рисунок, изображавший пришельца. Я жадно выхватывал драгоценные подробности ее жизни, вглядываясь во все эти вещицы, которые она выставила в комнате, впитывал в себя знание, которое едва ли мог получить иными путями. Я всмотрелся в фотографию в рамке, запечатлевшую Анну с сыном, и узнал ее – она уже мелькала в сети. У мальчика было мамино лицо, ее щеки и губы, и золотистые волосы, как у отца. Он держал Анну за руку, и они оба ели мороженое и смеялись.
На стене висело большое зеркало. На запятнанном стекле проступили мрачные очертания моего силуэта.
– Готов?
Я обернулся и увидел Анну у подножия лестницы. Она опустила руку на перила и склонила голову набок – казалось, пока я изучал ее, она точно так же изучала меня.
Пока она поднималась по ступенькам, я смотрел на ее кожаную юбку и представлял, что глажу ее по ноге, как когда-то давно. В то недолгое время, когда у меня было на это право.
Анна зашла в комнатку у самой лестницы, – именно в ней и горел свет. На двери висела приклеенная скотчем табличка с выведенной детской рукой надписью «Комната Джо». В воздухе ощущался едва уловимый запах свежей краски. Спальня была обставлена просто: маленькая кровать, комод, невысокие полки с игрушками вдоль одной из стен. Над кроватью висел огромный плакат с изображением человека в полете, прыгнувшего с горы в озеро.
– Симпатичная картинка, – заметил я.
– Мне тоже нравится, – сказала Анна и, вытянув руку, коснулась края плаката. – До чего забавно: мы сами вешаем такие вот плакаты детям на стены, а когда они вырастают, требуем, чтобы они во всем оставались такими же, как раньше. – Ее губы тронула задумчивая улыбка.
– А где он сейчас? Я про Джо.
– У своего отца, – ответила Анна, опустив глаза. – У нас совместная опека. И это просто ужасно. Я сохраняла брак до последнего, просто потому что не могла вынести даже мысли о том, чтобы его отпустить.
Мне хотелось расспросить ее поподробнее. Узнать все об этой стороне ее жизни, об этой новой ее части, неотъемлемой, будто рука или нога. О части, которая появилась, пока мы были далеко друг от друга, о части, бесконечно важной для нее и совершенно чуждой для меня. Но она скрывала ее, словно что-то интимное. Только по прошествии времени я узнал, что она просто боялась говорить со мной о сыне, боялась, что я тут же сбегу, что не вынесу мысли о том, что она уже вовсе не та женщина – или девушка, – какой я ее помнил. Я был еще одним маленьким мальчиком, которого следовало оберегать и ласково гладить по голове.
– Пойдем, – сказала она, и мы вышли из комнаты.
По соседству с убогой лестничной площадкой была ванная. Анна приоткрыла дверь, и я, заглянув внутрь, увидел белую комнату, отделанную старой плиткой. Ни на полках, ни на раковине не нашлось и следа присутствия в доме мужчины. Ни бритвы в стаканчике, ни газеты у унитаза. Одни только баночки, скляночки и полуиссохшие растения.
А в самой глубине нас ждала комната, выкрашенная в теплый оранжевато-красный цвет. Ее комната. Прикроватный столик заменял деревянный стул, а нишу в углу занимал узкий шкаф. На подоконнике стояла прозрачная ваза с водой, из которой торчала ветвь дерева с огненно-красными листьями. В комнате царил полумрак – его разбавлял только свет луны, льющийся в окно, и ламп, горевших у лестницы.
Анна прислонилась к дверному косяку и завела руки за спину.
– Ты и правда так думаешь, да? – спросила она.
Я озадаченно посмотрел на нее.
– Ты сказал, что я резко сужу о людях. – Она опустила голову, и прядь волос упала ей на глаза. – А напористой я себя назвала в шутку, если честно. А ты думаешь, что так и есть.
Я спрятал руки в карманы.
– Ты человек горячий и со своими убеждениями. Это и есть напористость, но в ней нет ничего плохого.
Она по-прежнему не поднимала глаз.
– Почему же мне кажется, что лично ты в ней ничего хорошего не видишь?
Я шагнул ей навстречу. Стульев в комнате не нашлось, а садиться на кровать показалось мне неуместным. Комната была тесной сама по себе, но при взгляде на красные стены и потолок она как будто бы еще уменьшалась в размерах. Я прислонился к распахнутой двери.
Анна вскинула взгляд:
– А теперь срочно скажи обо мне что-нибудь хорошее.
– Ты из самых напористых и вдохновляющих людей, каких я только знаю. Ничего кроме любви я к тебе не испытываю, честное слово.
– Надо почаще играть в эту игру, – заметила Анна. – И делать друг другу комплименты. Это многое изменило бы.
Я потянулся к ней и заправил прядь ей за ухо.
– Но ведь поддерживать друг друга – это и есть наша главная цель. Мы же с тобой вовсе не воюем.
