– По-твоему, это значит, что мне все равно? – с улыбкой спросила она. – Ты был слишком важен, чтобы о тебе писать.
Я нащупал ногой темную щель между плитами, где скрылся муравей, и ткнул в нее пальцем. Наткнулся на что-то твердое и острое, и, когда оно вонзилось в кожу, по ноге растеклась сладостная боль.
– И про кого же тогда узнают из твоих дневников потомки?
Анна вскинула бровь, орудуя кистью.
– Про одного парня, о котором я думала: «вот он, тот самый», и про того, кто, как я с самого начала знала, никогда «тем самым» не станет. Каждая девушка на своем пути встречает таких.
– Тебе разбили сердце?
– Я разве тебе об этом рассказывала?
– Лиза рассказывала.
Кисточка застыла в воздухе, а на лице у Анны проступило смятение.
– Погоди, то есть как?
– Лиза. Из кинотеатра, помнишь? Однажды в клубе она мне все рассказала. Такую нотацию мне прочла, сказала, чтобы я не смел тебя ранить. Я еще подумал: какая хорошая подруга.
Анна задержала взгляд на холсте, глаза ее едва заметно заблестели.
– Да, она была славная, – тихо сказала она. – Но после моей свадьбы наше общение сошло на нет. Я сама виновата. Но да, без разбитого сердца не обошлось, и это сердце было моим. Зато потом я стала осторожнее. Осмотрительнее.
– Первая любовь – странная штука, вот уж действительно.
– Правда? Но сейчас я благодарна за этот опыт. Некоторые вот всю жизнь проживают, ничего не чувствуя.
Я смотрел, как извивается в воздухе сигаретный дым.
– Я уже начинаю сомневаться, что всем и впрямь так уж нужен счастливый финал. Большинству невдомек, что с ним делать. Как по мне, мы скорее жаждем конца.
– Нет, людям конец ни к чему, – возразила Анна, вновь углубившись в работу. – А иначе зачем они смотрят по десять сезонов одного и того же сериала? Нас манит знакомое. Мы жаждем испытывать те же чувства снова и снова.
– Но есть ведь еще и боль, – покачав головой, возразил я. – Жизнь без боли невозможно представить. Но избавление от нее дорогого стоит.
Она перестала рисовать и посмотрела на меня. Краем глаза я заметил ее нерешительность, заметил, что она тщательно подбирает слова. Я напряженно считал секунды.
– Мне это в голову никогда не приходило.
Следующий час прошел в молчании. Анна трудилась у холста – наносила мазки, орудовала скребком, смотрела на меня, – а я надел ее бейсболку, чтобы укрыться от палящего солнца. Темно-синяя, с логотипом «Нью-Йорк Янкиз», вышитым спереди, она сразу напомнила мне о Сэле.
Наконец Анна опустила палитру и кисть.
– Расслабься.
– Закончила? – спросил я, потянувшись.
– О, дорогой мой, это еще только начало, – рассмеявшись, ответила она.
Я натянул футболку и подошел к ней, чтобы посмотреть, что получилось. И сразу понял, что она имела в виду. На холсте карандашом был нарисован я на фоне двери, а тень рассекала мое тело надвое. Верхнюю его часть Анна закрасила розовым, но добавила рельефности и тонких красных линий, так что казалось, что кожа у меня и вовсе прозрачная. А еще она изобразила двор, окруженный кирпичными стенами соседних домов, смыкавшимися кверху, и ветви японского дерева, тянущиеся ввысь. Неба почти не видно – не считая зазубренной звезды, сложенной из просветов между домами. Она венчала рисунок. Я поднял взгляд от холста и обнаружил, что с той точки, где мы стоим, все именно так и выглядит. Разве что Анна нарисовала небо красным. Кроваво-красным.
– Красить придется в несколько слоев, – сказала Анна, кивнув на картину. – У масла пигмент более стойкий, чем у акрила. Видишь, какой насыщенный цвет? Он держится дольше и потому стоит дороже, но приходится дожидаться, пока он высохнет, прежде чем нанести новый слой. А на это нужно время.
Я ничего не ответил. Я скользил взглядом по холсту, охватывая каждый дюйм, выискивая намеки, складывая их воедино, высматривая смысл за каждым штрихом. Анна изобразила мою кожу почти прозрачной, но, глядя на ее рисунок, можно было многое рассмотреть в ней самой.
Я будто впервые ее увидел.
– Не молчи, – попросила она, закусив кончик ногтя. – Скажи, что получилось кошмарно. Скажи, что тебе нравится. Скажи хоть что-нибудь.
– Кошмарно? – Я повернулся к ней. – Скажешь тоже! Да я в жизни не встречал таких людей, как ты!
Анна улыбнулась с облегчением. Пока я говорил, она крутила в пальцах длинный локон, но выпустила его, стоило мне только закончить.
– На доработку уйдет около месяца, – прикинула она.
– Позировать больше не нужно?
– Нет, справлюсь и так, – сказала она. – По памяти.
Я вытер липкие пальцы о футболку и снова вспомнил о собственной наготе.
– А тебе никогда не хотелось сбежать от всего? – спросил я. – Хотя бы на миг.
На ее губах заиграла полуулыбка, а на щеках проступил румянец того же оттенка, что моя кожа на холсте.
– А мы ведь так и не съездили в Венецию, – сказала она.
