Когда я вернулся, Анна выбрала диск, нажала на «плей» в проигрывателе и забралась мне на колени. И следующие четыре минуты она целовала меня меж тактами
Прямо там, в кровати, я закурил, закинув одну руку за голову, а второй стряхивая пепел в пепельницу, стоящую у окна. Я редко курил в спальне, и исключительно в окно, но сейчас я ни за что на свете не попросил бы Анну сменить положение.
– Хочу попробовать, – вдруг сказала она, и я сперва не понял, к чему она это. Она сделала мне знак поднести сигарету к ее губам.
– Уверена? – удивленно спросил я. – А то еще пристрастишься, а я буду виноват.
Но я все-таки поднес ей сигарету, и Анна вдохнула, но так быстро, что легкие тут же наполнились дымом, и она громко закашлялась.
– Пакость какая, – процедила она, когда голос вернулся, а она наконец перестала молотить себя кулаком в грудь. – И чего ты без конца дымишь? А я-то думаю, почему ты на вкус такой мерзкий.
Я сощурился и сделал еще одну затяжку, а потом выдохнул кольца дыма.
– Стало быть, моя пагубная привычка тебе не по душе?
Она закрыла глаза, склонилась ко мне и вдохнула табачный запах – так глубоко, будто жить без него не могла. Наши лица почти соприкасались, и она поцеловала меня.
– Терпеть ее не могу, – прошептала она и состроила гримаску, а потом вновь меня поцеловала. – Мерзость. – Поцелуй. – Гадость. – Поцелуй. – Ничего противнее тебя в жизни не пробовала.
Мы с ней продолжили вот так лениво валяться, лаская друг друга. Нередко мы посвящали этому целые дни. Представляю, что бы сказал Дэз и другие ребята, если бы узнали, что почти все свое время мы уделяем ласкам. Они бы мне ни за что не поверили. Их метод состоял в другом: просунуть руку под блузку, жадно схватить, проверить, как далеко их пустят. Тот самый поход к озеру с Анной остался позади, но мы вели себя так, будто наверняка знали, что это больше не повторится. Мы ни разу не обсуждали случившееся, словно для нас обоих оно имело сакральное значение и потому не стоило разбирать его на составные части, вооружившись словами, как скальпелем.
Анна казалась мне удивительно сильной, но что я вообще знаю о женщинах?
О своем парне, который вернулся в город, она со мной тоже не говорила, но на работе я слышал, будто они по-прежнему в ссоре. Он, вроде бы, хочет все вернуть, а она сомневается. Но временами, когда Анна подолгу не отвечала на мои сообщения, я посвящал томительные минуты ожидания фантазиям об их свиданиях: представлял, как они позволяют себе чересчур много на заднем сиденье ее машины; гадал, из тех ли он парней, кто сует руку девушке в джинсы, позволит ли она ему осуществить желаемое? Эти картины проносились у меня в голове нескончаемой чередой. Порой я целые ночи лежал без сна, изводя себя вопросами.
Надо было настоять на своем. Поговорить с ней начистоту, копнуть глубже, собрать побольше информации, чтобы отстоять свою позицию. Но в реальности мне совсем не хотелось отравлять наши встречи, отдавать нас на растерзание той, другой жизни, которой она жила без меня. Хотя, конечно, не мне рассуждать о реальности. Ведь то лето пролетело для меня как сон, от которого не хотелось просыпаться.
– А что тебе в нем нравится? – спросил я после очередного затишья. Анна по-прежнему сидела у меня на коленях, а я с упорством профессионала старательно игнорировал жар, безостановочно пульсировавший под тканью шорт.
Анна сразу поняла, кого я имею в виду.
– Зачем тебе это знать? – спросила она, слегка склонив голову набок.
Черт, да потому что я хочу, чтобы ты была моей, – так и подмывало меня сказать. Потому что не желаю тебя ни с кем делить. Потому что ты и сама уже наверняка порядком устала от всех этих чувств.
– Хочу понять твою позицию, – ответил я. – Все-таки мы с тобой выходцы из разных миров.
Анна погладила меня по животу и печально улыбнулась.
– Радостно дарить счастье другим, – тихо сказала она, и мне вспомнилось, что Лиза рассказывала мне о семье Анны тогда, в клубе.
– Рассуждаешь о законопослушности, а сама… сидишь в моей комнате. Ты себя-то слышишь?
Она отстранилась.
– Мы это уже обсуждали. Я и не жду от тебя понимания.
– Послушай, – мягко начал я, слегка приподнявшись и взяв ее за руку. – Я просто хочу понять, только и всего. Потому что для тебя это важно, а ты…
– …а я притворяюсь праведницей, хотя на самом деле шлюха, так?
– Что?! Не надо так, стоп. – Разговор стремительно уходил в опасное русло, и я уже пожалел, что раскрыл рот. – Анна, не начинай. Я так вовсе не думаю.
Она вздрогнула, когда я назвал ее по имени.
– А почему непременно надо идти под венец? – спросил я. – Почему нельзя жить с кем-нибудь или просто встречаться? Что в этом такого страшного?
