– Все женщины одинаковы, все до единой, – заявил папа, осушив свою кружку.
А я без конца проверял телефон.
До чего же люди глупы.
Поучиться в университете Сэлу не довелось. В детстве он без конца мечтал о том, как поступит туда и наконец уедет из дома.
В те годы существовал такой порядок: сперва следовало подать на студенческий кредит, чтобы получить тысячу на оплату первого года обучения. Потом подать повторную заявку – на прожиточные расходы – либо добиться получения пособия. Разумеется, выходцев из состоятельных семей это все нисколько не волновало. Они имели карт-бланш.
Но у нас богатых родителей не было и в помине. Только папа, который подрабатывал то там, то тут за наличку. Когда я учился на первом курсе, это обстоятельство сыграло мне на руку. Сперва я получил кредит на обучение, а потом и пособие, а все благодаря тому, что у папы не было официального дохода. Полученную сумму я тут же положил на сберегательный счет под большие проценты и устроился на подработку в бар, чтобы на что-то жить. А укладываться в скромный бюджет я умел всегда.
Когда я перешел на третий курс, Сэлу пришло время поступать на первый. Тогда папа уже нашел себе нормальную работу – устроился в местный гараж, где и с инструментами немного возился, и вел документооборот, и общался с клиентами. Впервые на нашей памяти он начал получать ежемесячную зарплату на банковский счет. Причем вполне приличную. А это значило, что мне пособие отныне не светило, как и Сэлу.
– Может, попросишь начальство платить тебе наличкой годик? – предложил Сэл за несколько недель до окончания приемной кампании. – Я тогда все сделаю как Ник, а пособие отдам в банк под проценты. А сам устроюсь на работу, чтобы на что-то жить оставшиеся два года.
Было воскресное утро, и папа жарил яичницу с овощами и беконом. Я накрывал на стол и заваривал чай, а Сэл застыл на пороге, схватившись за дверную раму.
– Ой, да не сможешь ты ничего скопить, кого ты обманываешь, – сказал папа, разбив яйцо. – Наверняка в первый же месяц все спустишь на травку. Да и потом, что обо мне люди подумают, если я попрошу наличку в конверте? Не такая у меня должность. Ты что же, хочешь, чтобы я снова едва сводил концы с концами?
Сэл пригладил волосы.
– Наверняка можно что-то придумать.
– Можно взять кредит, чтобы покрыть расходы на проживание, – предложил я, разливая молоко.
– Мне и без того придется брать кредит на учебу. Я тогда и вовсе в долгах увязну.
– Никто тебе не мешает поступить в местный университет, – заметил папа. – И продолжать подрабатывать в видеопрокате по вечерам и выходным. Скоро тебе исполнится восемнадцать, и детское пособие за тебя давать перестанут, но я не буду требовать, чтобы ты платил за жилье. Вот все, что я могу предложить.
Сэл посмотрел на меня. Во время таких разговоров мне всегда доставалась роль безмолвного судьи. Я выразительно вскинул брови в знак того, что предложение вполне достойное, но Сэл думал иначе – это было понятно уже по скрещенным на груди рукам.
– Да у нас тут и университетов-то приличных нет.
– Справедливо, – сказал папа, срывая полиэтиленовую пленку с упаковки грибов. – Зато ты усвоишь урок поважнее. Поймешь, что не все в этой жизни тебе принесут на блюдечке с голубой каемочкой. У всего есть причина и следствие.
– Забавнее всего в этой истории то, что пособие мне не положено именно потому, что предполагается, что мне поможешь ты, – заметил Сэл. – До чего забавно.
– Не забавнее, чем то, что ты собираешься в университет, хотя уже и так знаешь все, что нужно. Весь в мать.
– В смысле? – хором переспросили мы.
– Она была точно такой же. Вечно понастроит себе всяких планов, а о других и не подумает. Ох уж эти революционеры. – Он усмехнулся и рассек помидор пополам. – Ну что ж, не ты первый, не ты последний.
– Не переживай, – отозвался Сэл. – Я ничего от тебя не хочу. Даже подписи твоей на заявлении. Возьму перерыв на год, подкоплю денег. И ты больше не сможешь ни в чем меня контролировать – уж этого удовольствия я тебе больше не доставлю.
Папа рассмеялся, но я заметил, как его шею заливает краска.
– Твоя беда в дурном воспитании, – сказал он.
Сэл гневно толкнул дверную раму, и его всего затрясло.
– Черт возьми, а кто в этом виноват? – спросил он. – Ты мой родной отец, между прочим!
Он метнулся в коридор и вверх по лестнице, так неистово перебирая тощими ногами, что половицы задрожали. Наверху хлопнула дверь. Бекон задымился, и папа схватился за сковородку.
Когда я вошел в комнату, Сэл стоял у стены, оклеенной пожелтевшими обоями, упираясь в нее руками. Он смотрел в пол и дышал судорожно и шумно.
– Сэл, – позвал я, коснувшись его плеча. – Эй…
– Я даже сейчас слушать его не могу, когда он о ней говорит, – сказал он. – Можно подумать, он ее знал. Знал, что это за человек. – Он саданул кулаком по стене. Вскрикнул от боли и ударил еще раз.
– Сэл! – Я схватил его за руку.
– Он мне не родной, – процедил он. – Не мог я родиться от такой сволочи. Мы ведь совсем не похожи, правда? Так что шанс есть.
