В конце концов нас обоих поставили работать за барной стойкой. Я знал, что это рано или поздно случится. Обычно работников, между которыми есть или были отношения, в пару не ставят, но уж точно не в нашем случае, учитывая, что наше прошлое – и тем более настоящее – оставалось тайной для всех.
Моя смена началась на час позже. Когда я распахнул дверь, Анна стояла за пустым баром и вытирала бокалы. Услышав, как хлопнула дверь, она обернулась.
– Привет, – поздоровался я.
Теперь уже пришел ее черед изображать улыбку-с-приподнятыми-бровями.
– Помощь нужна?
– А то. – Она взяла чайное полотенце и кинула его мне в лицо. – Лови.
– Отлично. – Я потянулся вперед и взял один из бокалов. Некоторое время мы работали в полном молчании, а потом я спросил:
– Как жизнь вообще? Давненько от тебя ничего не слышно.
– Прекрасно. Лучше некуда.
Она так усердно терла полотенцем бокал для шампанского, что он вот-вот должен был треснуть.
Так и вышло.
– Черт!
– Сейчас исправим, – сказал я и скользнул за стойку.
Она что-то неразборчиво пробормотала и принялась одну за другой распахивать и захлопывать дверцы шкафа. А потом послышалось:
– Да где эти чертовы совок и веник?
– Тихо, тихо. Я же сказал, сейчас исправим. – Я взял ее под руку и отвел в сторонку. Совок и веник обнаружились в первом же из распахнутых ею шкафов.
Пока я смахивал крошечные осколки со стойки, Анна сидела на барном стуле и наблюдала за мной. А потом зазвонил телефон, стоявший сбоку, и она сперва подскочила от неожиданности, а потом потянулась вперед и взяла трубку.
– Алло? Да, разбила бокал. – Она подняла взгляд на камеру видеонаблюдения, висевшую прямо над баром. – Если вы видели, а вы наверняка все видели, то прекрасно знаете, что это произошло случайно… я работаю, протираю посуду… Стоя, разумеется, ну а как еще… Ну хотите, приходите и расстреляйте меня на месте или просто вычтите двадцать пенсов из оклада… Нет, я знаю… что ж, прекрасно, до свидания.
Анна взяла следующий бокал. А я по-прежнему вытирал стойку, делая вид, что и вовсе не слышал этого разговора.
– Работу эту терпеть не могу, – процедила она.
– Полная чушь, – сказал я, подметая пол у ее ног.
– Никакая не чушь.
– Ну так уволься.
– Ох уж эти мужчины, господи боже, – со смехом отозвалась она. – Я вот только что с таким же по телефону говорила. Может, хватит уже диктовать, какой мне быть и что делать?
– Осторожнее, – предупредил я и едва заметно кивнул на камеру. – Как бы кто не прочел это все по твоим аппетитным губкам.
Она отвернулась и взяла новый бокал.
– Не надо мне тут про аппетитные губки рассказывать. Ты со мной месяц не разговариваешь, без конца от меня прячешься, так что комплиментами сыпать ты вовсе не обязан.
Я сбросил стеклянные осколки в пустую картонную коробку.
– Только не делай вид, что тебе не хочется их слушать. На лице все написано.
Она посмотрела на меня со смесью ярости и удивления. Получилось, подумал я. Она аж все слова растеряла.
– Это тебе не хочется их говорить, – сощурившись, произнесла она. – Ты же выше этого. Такой спокойный, невозмутимый, всегда-то у тебя все под контролем. А может, все дело в том, что ты не способен ничего чувствовать. Или совсем не умеешь говорить о своих желаниях – о том, чего ты на самом деле хочешь. Вечно сдаешься без боя!
Она швырнула полотенце, пошла на кухню – та находилась позади бара, за двойными дверями – и начала снимать с полок противни и с грохотом переставлять их на железный стол.
Я медленно развязал фартук и снял его через голову. А потом скомкал, кинул в сторону и отправился на кухню, в поле зрения еще одной из камер.
– Чего ты от меня хочешь? – спросил я.
На этот раз она уронила кастрюлю.
– Скажи, чего ты хочешь.
Анна подошла к морозилке, стоявшей в дальнем углу, достала упаковку багетов, разорвала ее и высыпала на противень.
– Все-то тебе надо говорить, – сказала она. – В том-то вся и беда. А у самого вечно рот на замке.
Я прошел мимо, скользнув рукой в карман ее брюк, и повлек ее за собой. Когда мы вышли из зоны видимости камеры, мои движения стали настойчивее; я взял Анну за локти и притянул ближе.
– Так чего ты хочешь? – повторил я. – Крови моей?
Она посмотрела мне в глаза:
– Да. Хочу твоей крови.
Она задрожала, и я подался было вперед, чтобы ее обнять, но тут в ее глазах мелькнул страх. Казалось, вот оно, то, чего она так ждала, то, чего так ждал я, и мы стоим у самого порога чего-то нового. Иной судьбы, другой жизни, которые ждут нас, если только один из двоих не смолчит. Но в тот миг Анна выглядела так, будто вот-вот заплачет, а этого мне бы совсем не хотелось.
– Погоди, – попросил я и отпустил ее. А потом достал из морозилки пакет с картошкой фри, метнулся в поле зрения камеры и высыпал ее на противень. А когда побежал обратно, она рассмеялась.
Я понимал: момент упущен.
За годы я мастерски научился косить под дурачка, когда того требуют обстоятельства. Так куда проще выпутаться из бесчисленного множества ситуаций – даже тех, которые, как становится понятно потом, по здравом рассуждении, могли бы разрешиться для меня очень даже благополучно, пусти я все на самотек.
