– Когда мне было двенадцать.
– Двенадцать? – переспросил я куда резче, чем мне бы хотелось. – Стало быть, детей у вас все-таки иногда крестят.
– Очень смешно.
– В двенадцать лет человек едва ли может похвастаться глубоким знанием себя.
Анна пожала плечами и отвела взгляд.
– Мне все равно рано или поздно пришлось бы это сделать. Так уж ли велика разница между двенадцатью годами и двадцать одним?
– Целых девять лет физического развития, а умственного, поди, и все двадцать.
Анна нахмурилась и замахнулась, чтобы стукнуть меня по руке, но потом передумала.
– А знаешь, ты прав. Двенадцать – это все-таки рановато, и с той поры чувство вины меня не оставляет. Иногда кажется, что от меня требуют больше, чем я вообще в силах дать.
Я прекрасно знал это чувство.
– Там и впрямь нужна огромная самоотдача.
– Хочу извиниться за Пита, – проговорила она чуть погодя. – Я и сама-то вовсе не из числа его поклонниц, как ты мог заметить.
– Ой, да подумаешь, вспомни Дэза!
Анна рассмеялась, наматывая локон на палец.
– Честно сказать, я удивлен, что вы с ним дружите. Никогда бы не подумал, что у него может быть с тобой хоть что-то общее.
– Не такие уж мы и друзья. Когда-то я близко общалась с Джен. Мы ровесницы, к тому же из одной общины. Но потом она вышла за Пита, и мы отдалились друг от друга. Я ему тоже не нравлюсь – пагубное влияние, судя по всему, – так что никого такой расклад не печалит.
– А почему твое влияние считают пагубным?
– Я – «сестра со своим мнением», – ответила Анна, начертив в воздухе кавычки, и улыбнулась, но смеялась она невесело. – А надо, вообще-то, строго следовать правилам. Поступать, как велят.
– Да, уж от чего, от чего, а от недостатка своего мнения ты явно не страдаешь.
Во взгляде Анны мелькнуло удивление.
– Тебе это тоже не по душе?
Я покачал головой:
– Совсем наоборот.
– Что ж, да, я открываюсь только избранным. Рядом с тобой вот могу не скрывать эту свою сторону.
– Сочту за комплимент.
Ее щеки порозовели.
– А это он и есть.
– На вид эта твоя подруга слишком уж юная для замужества.
– Ей было семнадцать. Да-да, знаю. Звучит дико. Но если не хочешь прожить эту жизнь в одиночестве, другого выбора нет. – Она притопнула. – Добро пожаловать в мой мир!
До чего она была прекрасна в ту минуту. Сильная и хрупкая, резкая и нежная. Мне вспомнилась жажда, которую я до этого видел в ее взгляде. Я понимал: адских мук мне не избежать.
Вернувшись из туалета, я обнаружил ее в окружении оживленной толпы. Толпы друзей. Среди них был и Редфорд с компанией еще каких-то парней. Он смотрел на меня искоса и не предпринял ни единой попытки подать мне руку или представиться. Анне что-то шептали на ухо, она смеялась с самым что ни на есть беззаботным видом. Мне хотелось стоять в стороне и любоваться ею, но тут кто-то меня заметил и хлопнул ее по руке.
Выражение ее лица стремительно изменилось. Взгляд уперся в пол, а пальцы принялись теребить кончики волос. Она меня стыдилась. Боже, Ник, ну ты и придурок. Ты ей здесь совсем не нужен. Кожа неприятно зазудела. Этот миг мне предстояло запомнить на всю оставшуюся жизнь.
Она сделала мне знак подойти:
– Разрешите представить – это Ник.
– Привет, Ник! – заголосили девушки, окидывая меня оценивающими взглядами. Я был для них точно диковинная зверушка, заспиртованная в банке. Иной.
«Дружба с миром есть вражда против Бога». В тот день я не раз слышал эту фразу. Тех, кто не разделял их веры, свалили в кучу и окрестили «миром». Этот самый мир они представляли себе как жестокое и страшное место, где рыщут нехристи, жаждущие кого-нибудь сцапать, и где истинной любви попросту не существует. Тогда, на Дандженессе, Анна сказала мне, что я «от мира сего», и с тех пор даже в минуты ласки я каждый раз читал в ее глазах испуг.
Птичке с рыбкой не суждено быть вместе, как любила говорить моя бабушка. Ведь первая – охотница, а вторая – добыча.
После моего возвращения домой не прошло и двух минут, а я уже получил от нее сообщение: «Ты выжил! За это полагается награда! Я заеду через час? Целую».
Я поднес сигарету к губам и затянулся поглубже, а по венам разлилась наркотическая сладость. «Ну конечно», – написал я в ответ.
Мы снова поехали на Дандженесс.
Солнце уже клонилось к закату, облака расплылись по небу – точно пальцы, сквозь которые лился свет. Все кругом окуталось позолотой. Иногда даже больно было смотреть на дорогу, но опускать защитный козырек она не стала.
– Боже, ты только погляди, – сказала она, наклонившись вперед.
Я кивнул:
– Мило.
– «Мило» – это когда тебе наливают чаю и угощают тортом или когда дарят какой-нибудь банальный подарок. Как вообще можно так говорить о великолепном закате, которого ты никогда больше не увидишь?
– Тебе он нравится, мне тоже. Так какая разница, какое слово подобрать?
Анна откинулась на спинку сиденья, крепко сжав руль. А солнце скоро совсем померкло, забрав с собой наши голоса.
