– Правда? – Она шумно вздохнула и перевела взгляд на маяк. – Так расскажи мне, какие вы. Расскажи, что ты чувствуешь. Прямо сейчас.
Я посмотрел на нее.
Мне хотелось рассказать ей о многом: о том, что, когда она гладит меня по руке, меня прошибает током и я теряю дар речи. А когда встает с моей постели, я поворачиваюсь и вдыхаю запах ее подушки, и аромат ее пор, волос и кожи пьянит меня так, что голова кружится. А когда она садится ко мне на колени и наклоняется, чтобы поцеловать, и волна ее волос окутывает нас, и я погружаюсь во тьму, где уже ничего не вижу, мне безумно хочется остаться в этом мраке навечно. Вот о чем я хотел бы ей рассказать. Вот что сказал бы, если бы мог.
Но только пожал плечами, и она отвернулась.
Мне оставалось отработать полсмены, и я сидел в аппаратной совсем один. В проекторах докручивались последние на сегодня кинопленки, и вскоре мне предстояло в очередной раз все смотать и выключить до завтра.
Я ждал у первого проектора, который надо было выключить раньше других. На фоне экрана в зале темнели плотные ряды голов. Мне нравилось вот так стоять у окошка и контролировать процесс. Играть в Бога.
Шум аппаратной большого кинотеатра трудно описать. Воздух наполнен рокотом механизмов, непрестанно работающих, пока крутится пленка в проекторе, – да так быстро, что этого движения и не увидишь. Сейчас-то всем, разумеется, заправляют загрузки и жесткие диски. Сегодня в аппаратных, должно быть, царит тишина, а искусство, освоенное многочасовым трудом, заменилось щелчком переключателя. Воспроизвести. Повторить. Но раньше все было иначе. Шум стоял такой, что подчас и собственных мыслей не услышишь.
Фильм закончился, и дверь в аппаратную распахнулась и захлопнулась. Ее стук потонул в водовороте механических шумов.
Анна обвела взглядом вытянутую комнату и наконец заметила меня. Я тотчас же выхватил из заднего кармана тряпку и с удвоенным усердием стал протирать аппарат.
Ее шаги были беззвучны и быстры.
– Привет, – сказал я из-за проектора. – Не знал, что ты сегодня работаешь.
Она остановилась по другую сторону от бобин с кинопленкой и нахмурилась. Между бровями залегла глубокая складка.
– Я тут слышала… – Она заткнула пальцами уши. – Слышала, что ты написал заявление об уходе?
Я неспешно направился к ней, огибая проектор. С конгресса – с того дня, когда я понял, что Анна меня стыдится, – прошла уже неделя. Заявление я вручил администратору сразу же, как вышел на работу.
– Зачем? Зачем ты это сделал?
– По-моему, время пришло.
– Для чего?!
– Я ведь и не собирался задерживаться тут надолго. На этой работе. Так, решил перекантоваться, пока не найду чего получше. Скажем так, для меня это первая ступенька лестницы, на которую я хочу подняться.
– И куда ты теперь?
Об этом я еще не успел подумать, но все же ответил:
– У меня есть приятель, который работает в одной компании, занимающейся изучением рынка – анкетирование, опросы по телефону и все такое. Он говорил, что там всегда нужны новые люди.
– То есть ты – человек, из которого и слова не вытянешь, – хочешь устроиться на работу, где надо опрашивать людей и выяснять, что они на самом деле думают? Это шутка такая?
Я улыбнулся и провел тряпкой по краю бобины.
– Тонко подмечено.
– Нет, подожди… – Она стала разглядывать свои руки. – Я бы еще поняла, будь новая работа на порядок лучше этой, но телефонные опросы? Ведь это же, по сути, менять шило на мыло: что там денег почти не платят, что тут.
– Люблю учиться новому.
– О да, – парировала она. – Что ты не прочь поднабраться нового опыта – это я заметила. Например, на религиозный конгресс съездить. Вы, что ли, писатели, все такие: пробуете новое потехи ради, чтобы было о чем писать? И что же, нам теперь ждать книжку, где ты расскажешь об этой поездке, а? – Она скрестила руки на груди.
– Ну и что с того, что я написал заявление?
– Объясни, зачем ты это сделал.
– Скажи лучше, почему тебя это так заботит.
Анна стиснула зубы и устало простонала:
– Ты вообще можешь внятно ответить на вопрос? Ты поэтому согласился тут работать – чтобы спрятаться в шуме, а заодно и найти оправдание этой своей вечной молчанке?
– А почему именно я должен что-то говорить?
– Хочешь, чтобы я это сделала вместо тебя? Чтобы девушка, значит, на тебя вешалась? – Она покачала головой. – Ну уж нет, за этим не ко мне.
Я видел, что ей больно. За время нашего знакомства я успел изучить ее манеру защищаться, знал, что она привыкла прятать печаль за резкими словами или шутками. Ей не хотелось, чтобы мир видел ее сломленной. И это нас с ней роднило.
Но мы были обречены. Я убедился, что не смогу разделить ее веру, и сильно сомневался, что она когда-нибудь от нее откажется. «Для меня это все привычно, как моя нога или рука, – сказала она тогда на Дандженессе. – И как жить отдельно от этого, я не знаю». В моей голове еще звучало эхо слов Лизы. Какой смысл что-то говорить, если ничем хорошим это все равно не кончится? Зачем причинять ей новую боль?
Я сказал себе, что все решено.
– Мне кажется, пора, – проговорил я. – Ты так не думаешь?
