Когда мы добрались до пляжа, я вышел из машины, сунул руки в карманы и остановился под пронизывающими порывами морского ветра. Анна стояла у водительской двери, смотрела на побережье и молчала. Я и сам не понимал, что я тут делаю. Казалось, все стремительно рушится.
Она пошла по каменистому пляжу, а я зашагал следом.
Уже у самой воды она остановилась, и по ее телу пробежала дрожь, а я сбросил куртку и накинул ей на плечи.
– Не нужна мне твоя куртка.
– Ты замерзла, а я нет. Возьми.
– Не нужна мне твоя куртка, – повторила она.
– Может, перестанешь уже носиться со своей гордостью, а? Я помочь хочу, а куртка – это именно то, что решит проблему. Мне она ни к чему.
– Мне не куртка твоя нужна, Ник, – проговорила она уже тише. Но на этот раз не стала сбрасывать куртку с плеч – просто отвернулась от меня.
В ее устах мое имя прозвучало чуждо. Я вообще редко его от нее слышал, и каждый раз, когда она произносила это слово – такое привычное и знакомое, – меня почему-то охватывала тревога. Забавно, но в самых близких отношениях имена становятся бессмысленными и лишними. На смену им приходят другие обозначения – «мама», «милая», «любимый» – комбинации букв, заряженные куда более мощными смыслами. Немногим дозволено ими пользоваться. А имена – это скорее ярлычки для чужаков.
Но у нас с Анной не было друг для друга особых слов. Мы выходили за пределы букв, этих значков, придуманных человеком. Чувство и инстинкт – вот что нас соединяло. Но так можно многое упустить. Любовь – и не одну, жизнь – и не одну. Важные вещи непременно надо выделять жирным шрифтом.
Мое имя в ее устах звучало как финальная точка, и в тот миг я всей душой его возненавидел.
– Мне жаль, что я сегодня поставил тебя в неловкое положение, – проговорил я. Всю дорогу домой я думал только об этом.
– С чего ты это взял?
Я пожал плечами:
– Наверное, и впрямь не стоило напрашиваться с тобой.
Я поймал на себе взгляд Анны; ее волосы змеились на ветру. Время будто замедлилось, и я замер, собирая всю свою решимость, чтобы услышать горькую правду, которая неизбежно ждала меня впереди.
– Мне было тринадцать, когда я впервые оказалась дома у школьной подружки, – начала Анна. – Мы прогуляли уроки и пошли к ней домой посмотреть телик. Но вместо этого я только и делала, что разглядывала обстановку у нее дома, фотографии на стенах, и все думала: «Так вот как выглядят «мирские» дома». Дом ничем не отличался от остальных, но мне он казался совершенно иным. – Она глубоко вздохнула: – Уж этому я за свою жизнь научилась. Делить все на два лагеря. Четко знать, чего от меня ждут в каждом из них. А сегодня границы размылись, перехлестнулись, и я не знала, что делать.
– Прости.
– Мне было очень приятно, что ты приехал.
– Напросился, – бросил я камешек в воду.
– Я правда рада, что так вышло. Честно, – сказала она и посмотрела вдаль. – А еще я подумала, может…
Я бросил еще один камешек, и он, несколько раз подпрыгнув на водной глади, ушел ко дну.
– Может – что?
Анна покрепче укуталась в мою куртку.
– Ну же, закончи мысль за меня.
– А я понятия не имею, что ты хотела сказать.
Анна откинула голову назад.
– Я сама тебя туда привезла, так? Видимо, если не сунуть язык тебе в глотку, ты ничего не поймешь.
– О, а язык-то, я смотрю, развязался, – заметил я, но она не рассмеялась.
– Может, люди потому и лезут языками друг другу в глотки, что хотят проникнуть внутрь, – сказала она вполголоса, будто самой себе.
– Я как раз недавно съел мятный леденец, если что.
Она посмотрела на меня как на полного идиота.
– Не понимаю я вас, мужчин, – сказала она, устремив взгляд на море. – Хотите есть – идете и едите. Хотите пить – пьете. Хотите секса – дрочите, а когда устаете слушать, просто пропускаете слова мимо ушей.
– Такие уж мы простые создания.
– Простые до ужаса. Динозавры. Заботитесь лишь о том, как бы утолить свои желания и похоть, а когда получаете, что хотели, выкидываете остатки безо всякой пощады. До чего архаичный образ жизни. И до чего плотский. Вы как дикари.
Мне вспомнились слова Лизы в клубе о том, какую рану уже нанесли Анне, и ее предупреждение: «Сделаешь ей больно – пожалеешь». Я глубже спрятал ладони в карманы. Хотелось дать волю словам, вот только от воспоминаний о том, как она смутилась, когда я появился в поле зрения, они встали в горле комом.
– Не понимаю, к чему ты клонишь.
Анна повернулась и уставилась на меня. Мрачным, диким взглядом.
– Серьезно? Не понимаешь?
Она подошла ближе и остановилась всего в футе от меня, а ее очертания подсвечивала луна. Я толком не видел ее – скорее чувствовал.
– Когда ты смотришь на закат, у тебя не щемит сердце, – сказала она. – А когда видишь угасающий золотистый свет, его отблески на деревьях, все равно не чувствуешь себя живым, не застываешь на месте, зачарованный моментом, ведь так? Мужчины повернуты на физическом. Силу они измеряют в бицепсах, а желание для них – не больше чем бунт в штанах. Вы вспыхиваете и гаснете, как сигнал светофора. Ничто в вас не остается надолго.
– Не все такие.
