Мы молча прошли сквозь череду комнат. А потом спустились вниз по узкой винтовой лестнице, и моя рука скользила по перилам следом за ее ладонью. Мы оказались в «склепе» – анфиладе темных, похожих на пещеры комнат, заставленных древними предметами, сосудами, фрагментами колонн, саркофагами, покрытыми египетскими иероглифами. Солнечные лучи пробивались сюда сквозь стеклянный купол, расположенный двумя этажами выше, и чувство было такое, будто мы в церкви.
– Я все думаю, зачем ты меня привела в эту гробницу, – заметил я, заглянув в один из экспонатов, с виду напоминавший ванну.
– Между прочим, первый мой поцелуй случился на кладбище, – с улыбкой сказала она. – Мне было двенадцать, а ему – пятнадцать. Мы прислонились к надгробию и выкурили косяк, а потом он поцеловал меня и полез мне под майку.
– Ты ему врезала?
Она посмотрела на меня блестящими, точно звезды, глазами.
– Мне понравилось.
А потом мы вышли на улицу. Дождевая туча уплыла дальше, небо оставалось пасмурным, и все же солнце пробивалось сквозь облака, заливая все кругом каким-то нездешним, волшебным светом. Тогда я впервые обратил внимание на этот дивный свет, который бывает только после дождя.
Мы стояли на тротуаре, и нас разделяло несколько дюймов. Платье у нее почти совсем высохло и больше не льнуло к ногам, но я все равно на них пялился.
– Ну так что, – начала она, наверняка заметив мой пристальный взгляд. – Куда пойдем дальше?
А дальше мы пошли в Хокстон-сквер.
На траве группками сидели люди, наслаждаясь обедом и полуденным солнцем. Ливень, судя по всему, обошел парк стороной, потому что земля у нас под ногами была сухой и скрипучей.
Мы отыскали пустой уголок и устроились под раскидистым деревом. Я подумал, не предложить ли ей постелить под себя мою куртку, и сделал это, хотя, справедливости ради, никогда не знаешь, к чему приведут такие вот предложения. Но мое она приняла. Я открыл бутылку розового вина, купленного в магазине на углу, и протянул ей, чтобы она первой отхлебнула. Потом пошутил, что мы с ней сейчас совсем как подростки. Анна рассмеялась, а я почувствовал, как шею заливает жар.
– А что случилось с Ником-писателем?
Я сделал большой глоток.
– То же, что со всеми нами.
– А именно?
– Жизнь.
Анна фыркнула:
– Жалкое оправдание!
Я кивнул:
– Согласен, но зато о тебе такого никак не скажешь. Девушка, мечтавшая стать художницей, в итоге ею и стала!
Анна скользнула рукой по траве и остановила ее совсем рядом с моим локтем.
– Я тоже пишу иногда.
Я вскинул брови, хотя меня в ней уже ничего не удивляло.
– Наверное, получается великолепно. Уж точно гораздо лучше, чем у меня.
– А ты, значит, совсем завязал с писательством?
– Несколько лет назад Сэл подарил мне на день рождения записную книжку, и я иногда кое-что туда записываю, если есть настроение. Что-то мне подсказывает, что сегодня оно будет.
Я передал ей бутылку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись.
– По-моему, писательство помогает достичь катарсиса, – заметила Анна. – Почти как рисование, разве что вместо кисти – ручка, а слова куда проще вычеркивать, чем соскребать с холста краску.
– А я вечно ищу способ выразить словами то, что сидит в голове, и поэзия в этом помогает.
– Надо устроить обмен, – предложила она, поднеся горлышко к губам. – Пришли мне что-нибудь из написанного, а я тебе – свое.
Я покачал головой:
– Ни за что.
Она попыталась вырвать пучок травы, и травинки проскользнули между ее пальцами.
– Я вчера заметила, как ты смотришь.
Я сделал глоток вина и промолчал.
– На мою руку.
Я пожал плечами.
– Некоторые никогда его не снимают, – заметила она, теребя кольцо на пальце. – С той секунды, как кольцо оказывается на пальце, они носят его до конца своих дней. Предрассудки. Забавно, да?
– А ты?
Она взяла бутылку и улыбнулась. Но в улыбке улавливалась печаль.
– Это просто кольцо.
Передавая вино друг другу, мы наблюдали за тем, как парк наполняется разгоряченными телами в деловых костюмах и контейнерами с едой. Воздух был пронизан беззаботным смехом пятничной толпы, а неподалеку я заметил юных влюбленных, которые лежали на траве, тесно переплетясь телами, не сводя глаз друг с друга. В голове у меня тут же возникли воспоминания, которые никак не получалось стереть.
– В ту осень я совсем голову потерял, – признался я, вертя в руках пустую бутылку. – Думал, что ты вернешься. Думал: надо, только дать ей немного времени, и она вернется. – Я посмотрел на Анну. – Но этого не случилось.
Она тихо пожала плечами:
– Я четко дала тебе понять, что должна выйти замуж. А ты дал мне понять, что жениться не собираешься.
– До чего мы тогда были уверены во всем. В том, как распорядиться своими жизнями…
– Правда? – Она пристально взглянула на меня, я не выдержал и отвернулся. – А я помню другое.
– Мне следовало тебя остановить. Но я считал, что поступаю правильно, отпуская тебя в привычную жизнь.
– Значит, это была не просто интрижка на одно лето, а что-то большее? – Она прикрыла глаза на секунду. – Ты никогда мне об этом не говорил.
– Ты мне тоже.
Анна прикусила губу:
– О таком девушкам принято говорить.
– Вот мы и покончили с феминизмом.
