Она оправила край подола. Платье было в мелкий желтый цветочек.
– Правда? Я их охапками скупаю, но на самом деле мне ничего не нравится. Это вот – меньшее из всех зол, что висят у меня в гардеробе.
Я не знал, что на это ответить, поэтому просто кивнул и допил остатки пива.
Песня закончилась, танцующие похлопали сами себе и прильнули друг к дружке, чтобы немного передохнуть. Мы снова оказались в фокусе внимания.
– Послушай, – сказал я, склонившись к уху Лоры. – Не то чтобы это было в моих правилах, но, может, дашь мне свой номер? На случай, если я вдруг окажусь в Кентербери и мне срочно понадобится университет.
Она потупилась и улыбнулась.
– С удовольствием, – ответила она, и я достал телефон, чтобы добавить в список контактов новое имя.
Мы с Сэлом стали спать рядом вскоре после Франции.
По ночам ему то и дело снились кошмары. Однажды я проснулся и увидел, что одеяло Сэла сбилось набок, а сам он сидит на постели, машет руками и кричит. Сперва я не знал, что делать. Наваждение не проходило, и тогда я прокрался к папиной спальне и заколотил в дверь, но ответа не было. Я заглянул внутрь, увидел, что кровать пуста и заправлена, и решил, что папа, должно быть, внизу, смотрит телик. Тогда я вернулся в спальню, а Сэл вскоре успокоился сам, но папа так к нам и не пришел.
В следующий раз я проснулся и застал Сэла на подоконнике – он стоял, прижавшись к стеклу лицом и ладонями. Светила луна, и на стене проступила тень этого маленького узника, который, казалось, отчаянно пытается вырваться из своей клетки. Я окликнул его, но он не отозвался, а я уже знал, что будить лунатиков ни в коем случае нельзя. Папина постель вновь оказалась нетронутой, как и выключатели света внизу, и телевизор.
Но когда мы наутро спустились завтракать, он был дома. Сидел за столом, обхватив голову руками и уставившись в чашку черного кофе. Мы сами насыпали себе хлопьев, я достал из холодильника молоко, а когда папа поднялся и тяжело вздохнул, в нос мне ударил запах виски.
Проще было сдвинуть наши кровати вместе. Так, чтобы я мог обнимать Сэла и крепко прижимать к себе, утихомиривая его во время приступов. Иногда выдавались мирные ночи, и тогда мне казалось, что само мое присутствие успокаивает брата, что теплая глыба моего тела защищает его от ночных кошмаров.
Стелла немало впечатлилась, узнав, что я умею обращаться со стиральной машиной.
– Вот это новости! – воскликнула она и смерила меня долгим, внимательным взглядом. – Ты явно не в отца пошел.
Я в ответ просто пожал плечами. Рассказывать о том, что Сэл с недавних пор начал писаться в постель, я не стал. Да и что толку, тетя все равно ничем помочь не могла.
Папа прилетел в Нью-Йорк навестить Сэла спустя примерно месяц после случившегося.
– Мне там пока появляться нет смысла, – сказал он мне по телефону, когда мы созвонились через несколько дней после моего прилета в Америку. – Ты рядом, он под наблюдением врачей. Будет лучше, если я приеду, когда его выпишут. Мне все равно только один перелет по карману.
Спорить я не стал. Я знал, что Сэл предпочел бы, чтобы папа оставался по ту сторону Атлантики.
Он прилетел через несколько дней после выписки. Сел в аэропорту на автобус до Пенсильванского вокзала – так было дешевле всего, а потом прошел пешком с десяток кварталов до многоэтажки, где жил Сэл. Я оставил брата с Глорией и спустился вниз, чтобы помочь ему донести чемодан.
– А с лифтом что? – первым делом осведомился папа.
– Сломался. Мастера уже вызвали.
Он закатил глаза и первым зашагал по лестнице, останавливаясь на каждом этаже в ожидании сигнала о том, что мы пришли.
Когда я открыл дверь квартиры, он вошел внутрь и тут же поморщился, вдохнув спертый воздух. Потом прошелся по всем комнатам и оглядел их, не проронив ни слова. Я познакомил его с Глорией, которая как раз собиралась уходить, и он поприветствовал ее нарочито громко и медленно, словно туристкой тут была она. Сэл лежал в гостиной на кровати-каталке, лицом к окну. По телевизору шло ток-шоу, но его никто не смотрел.
Папа подошел к Сэлу.
– Привет, сынок! – сказал он и легонько похлопал его по ноге.
Сэл медленно повернул голову, посмотрел на папу, а потом на его ладонь, лежащую на его мертвой, бесчувственной конечности.
– Здравствуй, – наконец сказал он.
Папа сцепил руки за спиной.
– Ну как ты? – спросил он серьезным, внимательным тоном, который у него иногда прорывался.
– Да вот, парализован.
Папа кашлянул:
– Это я знаю. Ну а в целом как настроение?
– Даже не знаю, пап. Возможно, мне теперь до конца дней нужна будет помощь даже для того, чтобы просто посрать. Какое тут может быть настроение?
Папа поджал губы.
– Может, кофе? – спросил я.
– Славная мысль, – отозвался папа, усевшись в кресло и взяв со стола газету со спортивными новостями. – Все как обычно. Черный, одна ложка сахара.
Я положил в кофеварку новый фильтр, отмерил нужное количество кофе, набрал воды в кружку и залил ее в задний отсек, а потом нажал кнопку включения. Каждый звук гулким эхом разносился по тихой квартире.
– «Арсенал» играет хуже некуда, – донеслись до меня папины слова.
