Это продолжалось еще некоторое время. Мы обменивались названиями фильмов, которые стоило посмотреть, или книг, или песен. Мы не имели права говорить то, что хотелось, а если бы нам это позволили, вовсе не факт, что мы воспользовались бы этим правом. Мы предпочитали, чтобы за нас говорили поп-культура и другие люди. В этом чувствовалось даже какое-то постоянство. Мы всегда могли вернуться к названной книге или песне, и это было все равно что вновь услышать то, что говорит тебе собеседник, хотя в действительности мы оба молчали. Слова и смыслы мы подгоняли под свои сиюминутные потребности.
Да, то были выдумки и фантазии, и, думаю, мы оба это понимали, но нас все устраивало. Пожалуй, так все казалось даже реальнее.
В голове у меня каждый раз прокручивается одна и та же сцена. Можно сказать, мы с ней уже сроднились.
Мы едем в Венецию на исходе ноября.
Наш отель – розовое квадратное здание с выбеленными стенами – стоит на берегу Гранд-канала. Номер тесный и почти пустой – ничего, кроме кровати и шаткого шкафа. Двойные двери ведут на узкий каменный балкончик с видом на воду.
Мы трахаемся все выходные напролет.
Давай займемся любовью, говорит она в первую ночь, и я повинуюсь – двигаясь неспешно, поглаживая ее волосы, как она любит. Потом мы трахаемся у стены. Она просит поднять ее, и я закидываю ее ноги себе на пояс. Она обнимает меня за плечи, и от ее прикосновения по рукам разливается сила. Мы занимаемся любовью и другими способами, но всегда лицом к лицу. Она говорит, что хочет меня видеть, хочет знать, что это я.
А потом мы распахиваем двери у изножья кровати и смотрим, как пляшут на ветру белые занавески. За окном виднеются крыши и алый закат, а мы лежим на простынях, и я почти не обращаю внимания на городской пейзаж.
Потом мы заказываем еду в номер и подолгу моемся в душе.
На второй день она вытаскивает меня из постели, и мы идем на прогулку. То и дело спотыкаясь, переходим площадь с церковью на углу и детьми, затеявшими игру на мостовой. Солнце отбрасывает блики на облупившиеся цветные стены. У каждой двери и окна стоят горшки с красными геранями, и я, закрыв глаза, вдыхаю их аромат.
На ней легкое белое платье и соломенная шляпа. Посреди площади нам встречается группка морщинистых стариков – они смотрят на нее одобрительно и обращаются к ней как к своей. Она улыбается, пожимает плечами и берет меня за руку, и стоит старикам меня заметить, как у них отвисают челюсти.
Мы пьем пиво за столиком в кафе. Я оплачиваю счет, и она ведет меня за руку в маленькую церквушку. Я прислоняюсь к скамье и наблюдаю, как она ахает, любуясь фресками и игрой света. Вскоре от золотого блеска ей делается дурно, и мы выходим на залитую солнцем улицу, я придерживаю ее рукой за талию.
Мы находим еще одно кафе и садимся за еще один столик. Нам приносят графин домашнего вина, и мы, придвинувшись поближе друг к другу, пьем его маленькими глотками, а на губах остаются яркие следы. После первого бокала она поворачивается ко мне и дарит долгий поцелуй. Ей плевать, кто нас видит.
А потом я поворачиваюсь, чтобы налить нам еще вина, и замечаю первую нить паутинки, протянувшуюся от моего бокала к ее. Крошечный паучок старательно работает лапками, выплетая из нашего настоящего прошлое. Я рву паутину и прячу ее в кулак.
В последний вечер у нас заканчиваются деньги. Мы делим на двоих самый дешевый ужин и запиваем его красным вином.
Потом проводим час в постели, и я выхожу на балкончик покурить. Вдалеке садится солнце, а мимо плывут гондолы, и я слышу смех и плеск воды.
Она встает с кровати и подходит ко мне сзади. Не проронив ни слова, льнет к моей спине, сливается со мной воедино. Когда она прижимается ко мне всем телом, я чувствую торопливый, мощный ритм ее сердца, похожий на сирену, и вдруг понимаю, что она – такой же человек, как и я.
В тот день мы должны были идти в школу.
Утром мы с Сэлом зашли в автобус и устремились к задним сиденьям, на которых уже раскинулся Дэз. Он убрал ноги, и мы тяжело плюхнулись рядом, словно карманы у нас набиты свинцовыми гирями.
– Выглядите паршиво, – заметил Дэз, перебросив галстук через плечо.
Я прислонился виском к оконному стеклу и прикрыл глаза. Ночью я почти не спал и надеялся, что он уловит намек и поймет, что мне сейчас не до его подколок.
