– Не любишь луковый суп? – Живот был теплый, подрагивал от смеха, и очень хотелось его укусить. Или лизнуть.
– Лук не люблю. Меня от него выворачивает.
– Скажу Стреле, чтобы не клала его в рагу. «Доходяга». А до этого? До всего этого?
– Уже не помню.
– Врешь. Я тебя сейчас укушу. Можно? – Я не удержалась и все-таки провела языком по животу.
– Можно.
– Так все же – как?
– Учитель.
– Правда? Ты был учителем? Ну да. Универ, «большой набор»… Где же ты был учителем? – и сразу почувствовала, как он напрягся, задержал дыхание, потом медленно выдохнул. Тихонько потерлась щекой. – Не хочешь – не говори. А в студентах как звали?
– Монахом.
– Почему? – Я засмеялась, пытаясь расшевелить и его. – Не пил, не курил и бегал от девушек?
На улице за окном завозились, послышался какой-то шорох. Он резко поднял голову от подушки, прижал меня к себе, вслушался. Шум не повторился.
– Не пил, но прозвали не поэтому, – он снова откинулся, но меня не отпустил, что было очень приятно, – мы выиграли у монахов их рясы в карты.
– Что? Как? – Я снова засмеялась. Поняла, что смеюсь не от рассказа, а от самого факта этого разговора. От счастья, переполнявшего меня. От того, что, оказывается, можно вот так лежать, прижиматься щекой к его упругому животу, слушать истории о столичной жизни – и быть счастливой. Стоило бежать из столицы от несчастной любви, скитаться по провинциям, биться за независимость в заброшенном постоялом дворе, чтобы вот так просто лечь на горячий живот, и…
– Да, молодые монахи и пьют, и играют, и покуривают, и с девушками…
– И что, рассказывай.
– Я занят. – Он снова приподнялся, дотянулся до свечи и задул ее. Темноты не получилось. На улице еще стоял вечерний полумрак, окно выделялось четким светлым прямоугольником.
– Ну расскажи… – Я все-таки куснула его за бок, потом и поцеловала туда же.
– Ой… Играли с монахами в тонк, они были пьяные до положения риз. Вот мы рясы у них и выиграли. Надели и пошли на службу в Корроннский храм.
От удивления я заморгала:
– Ты был в Корроннском храме? Внутри? Как вы прошли?
– Прошли, был праздник, там все были пьяные, мы особенно не выделялись.
– Вас не поймали?
– Поймали, но дело замяли. У друга были высокопоставленные родители… Он умер во время мора. А родители его остались живы. Его мать меня очень любила. Хорошие были люди. Что теперь с ними – не знаю.
– А твои?
– Мои умерли, когда я был совсем маленьким, я их и не помню.
– А как тебя родители звали? – Я снова куснула его.
– Родители? – Он аккуратно вылез из-под меня, накрыв одеялом. Потом нагнулся и тихонько прошептал в ухо.
– Как? Не может быть… Честно?
– Честно. Если скажешь кому-нибудь – зарежу и съем. Три раза. – Он тихонько натянул штаны и сапоги, потом, встав на колено, вытащил из-под кровати щит и арбалет. Щит положил на меня, а арбалет – себе на колени.
– Я и так каждый раз умираю с тобой. Боюсь, привыкну – что буду делать потом?..
Он нагнулся, поцеловал меня и потащил меч из ножен. Я хотела привстать.
– Что ты…
В это время зеленое оконное стекло лопнуло, и в проеме, всунувшись по пояс, оказался человек с арбалетом в руках. Полсекунды у него ушло, чтобы прицелиться в сторону кровати, но Монах – или Старшой… как мне теперь называть его? – выстрелил в него с колена, почти в упор. Человека снесло с окна; вылетая, он все-таки успел нажать спуск, и тяжелый арбалетный болт с сочным хрустом воткнулся в потолочную балку. Монах подскочил к окну, махнул курткой в проем, а сам прижался к косяку. Тут же куртку пробила еще одна стрела.
– Тревога! К бою! – крикнул он в окно, но не высовываясь. Затем перескочил через меня к двери, на ходу надевая куртку. – Запрись, в окно не выглядывай! – И загрохотал вниз по лестнице в коридоре.
За окном уже раздавался лязг мечей, чей-то вопль прорезал сумрак, и несколько факелов отбросили блики на разбитое стекло. К двери привалились, я даже не успела испугаться, сразу услышав голос Лисы, которая с той стороны успокаивала кого-то.
Во дворе все еще волновались. Люди с факелами разбегались по двору в разные стороны. Голос Сержанта отдавал какие-то команды. Еще минута – и все стало стихать. Кого-то с руганью потащили за угол, два факела так и остались под окном.
Прошло еще немного времени, я хотела встать и уйти, но за дверью послышался его голос, поблагодаривший Лису; за меня, наверное.
– Завтра разберемся, – сказал он уже на лестницу, открыв дверь. – Да, как обычно… – Вошел и остановился на пороге.
– Ты здесь? – уже мне, с какой-то надеждой и испугом в голосе.
– Здесь; уйти?
– Что ты говорила – боишься привыкнуть? – Он с облегчением засмеялся, бережно поставил меч возле кровати, встал на колени и, стянув одеяло, положил голову мне на живот, повторив мою игру. – Со мной не привыкнешь. Завтра будем вставлять стекло, а сегодня придется греться другим способом.
– Кто это был? – хотя мне было все равно, кто.
Он проследил за моим взглядом:
– Кто-то меня не любит. Разберемся. Как говорил герцог Корроннский, отец моего друга: «Будем жить, пока живы».
