К нам приближается девушка, видимо, та самая, что звонила. Молча по очереди нас обнимает. На экране ее смартфона – открытое приложение «Вконтакте», она молча показывает что-то Маше, держа палец на нужных строчках. Я не лезу, может, личное, но Маша, прочитав, передает смартфон мне – «Прощайте. Я ухожу. Мне не нужна магия, чтобы изменить будущее и даже настоящее».
Это я. Это мои слова. Но я не… Я не об этом говорила, Вик.
Затылок упирается в стену. Того самого вокзала, к которому я приехала два месяца назад, и тетя Поля выбежала мне навстречу из этих дверей, но не потому, что заждалась и рада видеть, а на работу опаздывала.
Сейчас они тоже распахиваются и выпускают женщину в расстегнутом пуховике – она бежит с раскинутыми в стороны руками, я вижу ее со спины, бежит так, словно в эту самую спину ее ружьем толкают, испорченные «химией» редкие волосы торчат дыбом. Она кричит: «А-А-А!». Возле самого края ее хватают и держат, пытаются не пустить, а она все кричит «А-А-А», и «Что ты наделала», и снова «А-А-А». Маша и ее одногруппница плачут в сторонке. Я сползаю по стене и вдруг упираюсь взглядом в новенькую ярко-красную куртку – сперва она кровавым пятном маячит на периферии зрения, но на нее невозможно не обернуться. Куртка мне не знакома. Зато тот, кто в ней…
– Что ты делаешь.
Я не понимаю, как оказываюсь на ногах, и пропускаю все, что было между стеной и этой курткой, просто в следующее мгновение она уже скрипит в моих стиснутых пальцах и я трясу его, трясу изо всех сил, и ору громче Викиной мамы:
– Что ты делаешь, тварь? Тварь, что ты делаешь? Это же люди! Живые люди!!!
Все, кто до этого молча курили, или плакали, или шептались, скучковавшись группами, смотрят теперь на нас – меня и Джона. Я узнаю их лица – здесь много наших, из группы, и тех, кого я видела в колледже. Есть пассажиры поезда «Москва – Волгоград». Есть мы.
– Отойди от меня, психичка! – во весь голос возмущается Джон. – Иди отсюда. Кто-нибудь, уберите ее!
Но я вижу, что ему плевать. Он смеется надо мной – одними глазами и уголками губ. И отбивается, как от мелкой шавки – тоже забавы ради.
– Крутой у тебя подкаст, Жданова, – шипит он мне на ухо, больно схватив за локоть и притянув к себе. – Поздравляю.
– Ты убийца.
– Ой! – делано восклицает он для всех. – Вот кто бы говорил! – И только я слышу: «А ты докажи».
– Пойдем отсюда. – Это Маша. Она стискивает мою ладонь. – Всем и так все ясно.
– Ну и что тебе там ясно, Страхова?
Мы силой заставляем друг друга уйти. Ехать к Савве уже поздно. Вместо вина Маша покупает водку, и я ей не перечу. Но впереди много работы. Теперь я точно знаю, что такого «стремного» вызнал обо мне Джон, но самым страшным были не слова, а то, что произносил их именно он – тот же самый человек, который совсем недавно пытался поцеловать меня в гараже. Прошло совсем немного времени, и вот он уже пытается меня растоптать. Как быстро все ломается. И как легко. И вот уже те самые мы, которые курили за колледжем и болтали о ерунде – не те.
Когда мы с Машей режем апельсины, предназначенные для Саввы, и она пластом ложится на мою кровать с бутылкой в руках – «у нее головы не было и рука вот так, как будто локоть в другую сторону, так ее маму жалко, только бы она этого не увидела», – я уже знаю, что даже если он расскажет обо мне сотне учеников нашего колледжа, я расскажу о нем – тысячам.
Поэтому протягиваю плачущей Маше свои наушники. Не знаю, слушал ли Савва, успел ли. Это именно то, о чем Джон скоро разболтает всем. Да, голос мой. Но не совсем моя история. Моя история, понимаешь, закончилась, когда я приехала в Красный Коммунар. По крайней мере, мне так казалось. Но на самом деле я привезла ее с собой. Два дня назад других участников этой истории приговорили к тринадцати – тренер Рус – и шести – Родион Ремизов – годам лишения свободы. Если бы Март был жив, он получил бы больше, чем Ремизов. Первые три убийства он совершил в одиночку. Возможно, Ремизов вообще не решился бы убивать бездомных, если б не Март. Послушай про них. Про «училку», поэта и Рушку. Они были виноваты только в том, что существовали вокруг. В переходе на моей станции метро, возле парка, где я часто гуляла и кормила уток, в рюмочной, мимо которой проходила. Я пока не читала о других, когда Март и Ремизов стали называть себя «санитарами». Нет, меня не вызывали в суд и ни о чем не спрашивали. Следователь да, написал «ай-ай-ай». Не нужно им это. Можешь сколько угодно спрашивать, зачем я вот так подставилась, хотя меня легко узнать по голосу. Но с самого начала я ошиблась. Потому что действительно ничего не знала и не хотела знать, и думала, что если скажу об этом, мне сразу поверят и оставят меня в покое. Ничего подобного. «Как можно было не замечать такое?» Правда в том, что им самим наплевать. Им плевать на эту Анну, и этого Льва, и Елену тоже. Мало кто думает об их именах и о том, как они оказались на улице. Думают просто: они – бомжи. До тех пор, пока не появятся «чистильщики» или «санитары». Знаешь такое слово – инфоповод? Когда сначала шумят, шумят, шумят, а потом – всё.
