Слово «гомосексуальный» состоит из двух корней, греческого homos, т. е. равный, одинаковый, общий; и латинского sexus, значащего всего лишь «пол». То есть, значение слова не включает, собственно, определение действий, следующих из факта равнополости или однополости. Если же подразумевать, как принято, под словом «сексуальный» готовность к соединению с другим лицом, принадлежащим к какому-либо полу, то, конечно, и мужчина с мужчиной, и женщина с женщиной гомосексуальны.
В сущности, русское «заветное слово», состоящее из трех букв, тоже является иносказанием. Помнится, скромнейший наш Василий Андреевич Жуковский остроумно объяснил его этимологию малолетнему наследнику, впервые заинтересовавшемуся, что такое «хуй». Он сказал, что это повелительное наклонение от слова «ховать», то есть, «прятать». По-видимому, для нашего сознания нет надобности в специальной терминологии для предметов, всем и без того хорошо известных, и, собственно, любое слово в определенном контексте может выражать то, что мы хотим. Замечательно в народном языке использовалось для этого слово «баловство». «Баловаться», как хотите, звучит гораздо приятнее, чем «ебаться». Для выражения мужского партнерства подходили и «отроки», и «рынды», и просто «мальцы», «мальчонки», «парнишки». Разумеется, универсальным было и остается слово «друг».
Самоназвание «подруги», принятое некоторой частью «сексменьшиств», далеко не универсально. Странно было бы предполагать, чтобы Микеланджело или Петр Великий даже в самом интимном кругу позволили себя именовать «подругами». Довольно распространено определение «наши», несколько дискредитированное, впрочем, одним тележурналистом, удовлетворявшим собственные садо-мазохистические наклонности на массовой аудитории (хотя дело прошлое, начало 1990-х годов, теперь уж мало кто помнит).
Модное ныне слово «гей», имеющее международное распространение, на первый взгляд, не что иное, как gay — по-английски, «веселый», «беспутный». Но не все так просто. Оказывается, слово это было сконструировано в недрах организаций, борющихся за права «сексуальных меньшинств» и является аббревиатурой GAY Good As You («ничем не хуже тебя»). Дело, однако, в том, что геи — не такие же, как мы; не хуже, и, надо полагать, не лучше нас. Они и есть мы. Никакого разделения здесь не может быть по той же самой причине, по которой не приходится доказывать, что брюнеты ничуть не хуже блондинов, а между физиками-электронщиками и слесарями-сантехниками не существует генетических отличий.
… Что ж, нельзя не заметить, что мы достигли места, в своем роде легендарного. Так называемый «Катькин садик», популярность которого, особенно в светлые летние вечера, ничуть не меньшая, чем сто лет назад. Процитируем еще один колоритный фрагмент свидетельства безымянного очевидца 1889 года: «Солдаты и молодые люди, желающие, чтобы их пощупали за члены и заплатили за это, вертятся близ писсуаров у Аничкина (так!) моста и близ ватерклозета на Знаменской площади, у Публичной библиотеки и у Михайловского сквера, куда тетки также заглядывают». Даже места расположения клозетов не изменились; отсутствует лишь сейчас на площади Искусств, что ее не украсило. Правда, на площади Островского (Екатерининский садик) это заведение, как всем известно, расположено ныне не со стороны библиотеки, а у Аничковского сада (ленинградцами послевоенных лет именовавшегося почему-то «Летним»), но именно эта, восточная сторона площади, тротуар вдоль металлической ограды «Катькиного сада» была известнейшим променадом в 1950-1970-е годы.
Отчего-то привязанность к здешним скамейкам отличает, наряду с «бардашами» и «тетками», шахматистов нашего города. Испытывают к садику известную тягу и так называемые «ремонтники», находящие усладу в обольщении и избиении неосторожных, что, собственно, вполне вписывается в клинику патологических отклонений.
Памятник Екатерине II, со скипетром и лавровым венком возвышающейся над своими сподвижниками (1873, худ. М. О. Микешин), вряд ли может объяснить тягу к этим местам. Да и подбор их не дает пищи для воображения: все бабники да чревоугодники. Ласкает взор гигант Меркурий на фасаде Елисеевского магазина (1901–1903, арх. Г. В. Барановский), но публика, здесь собирающаяся, если глазеет по сторонам, то, наверное, не на памятники архитектуры.
Никому не приходит в голову обернуться, например, к фасаду Публичной библиотеки (1828–1834, арх. К. И. Росси), разыскать там, среди статуй, изображения любезных нашему сердцу Платона, с бюстиком Сократа под рукой, и Вергилия — проводника, если помните, по Аду Данте.
С педантизмом, достойным католических схоластиков, грешники в дантовском Аду распределены по поясам и кругам, и те, кто близки были по вкусам к самому Вергилию, подвергались мучениям в третьем поясе седьмого круга. Среди прочих встретил там Данте своего учителя, Брунетто Латини, и спросил, «кто ж из его собратий особенно высок и знаменит». Все равно, как если б и сейчас, ответ в XIY веке гласил:
