Вот в директорском кабинете и произошла ссора Сергея Михайловича с Сергеем Павловичем. Дягилев, по обыкновению, блефовал. В ответ на предложение Волконского отказаться от исключительных полномочий и вести постановку обычным порядком, Дягилев пригрозил, что тогда откажется от редактирования «Ежегодника». Волконский взял диктаторский тон: «А я вам приказываю!» — «А я не желаю!» — «Что ж, извольте в отставку!» — «А я не подам!» и — хлопнул дверью. «А я вас заставлю подать!» — крикнул вслед раздосадованный директор. Прямо с Театральной Дягилев помчался к себе на Фонтанку, где друзья по «Миру искусства» решили, в случае его отставки, всем отказаться от участия в постановке. Пустили в ход придворные связи. К Дягилеву была благосклонна Матильда Кшесинская, и покровитель ее, великий князь Сергий Михайлович, отправился немедля в Царское Село, рассказав обо всем Государю. Выслушав его, Николай II раздумчиво молвил: «На месте Дягилева я бы в отставку не подавал». Можно было, казалось, торжествовать, но на следующий день оскорбленный князь уволил-таки Дягилева, да еще по «третьему пункту», предполагавшему особо тяжкие провинности, что исключало в дальнейшем прохождение государственной службы.
Нервный директор, со своим подергивающимся усом, замахнулся на самое Матильду Феликсовну. В балете «Камарго» Кшесинская плясала русский танец. Костюм для него по традиции воспроизводил платье с фижмами, которое еще матушка Екатерина надевала на маскарад в честь австрийского императора. Фижмы, в которых, не ропща, танцевала Леньяни, показались Кшесинской неудобными, и она самовольно их отвергла. Вошедший во вкус администрирования Волконский наложил на приму штраф, вслед за чем и сделал себе харакири: подал в отставку.
Несколько иронический тон нашего повествования связан, скорее, с незначительностью сюжета, чем пренебрежением к действующим лицам. Дягилев, несмотря на строгость формулировки отставки, через недолгое время получил выгодную синекуру — должность «чиновника по особым поручениям» при канцелярии Государя, пользуясь покровительством управляющего, А. С. Танеева (отца знаменитой Вырубовой). Волконский предпочел административным подвигам завидную участь: по прихоти своей, скитаться здесь и там, и — уехал в Италию. Трепетать в восторгах умиленья пред созданьями искусств и вдохновенья.
Дом на Фонтанке, 11, куда помчался Сергей Павлович из кабинета князя Волконского, прекрасно сохранился и отмечен даже мемориальной доской с портретом Дягилева. Перебрался он сюда осенью 1900 года из дома на углу Симеоновской и Литейного (д. 43). Большая квартира, обставленная стильной мебелью, находилась на третьем этаже. Дягилев в своем кабинете, увешанном картинами, принимал гостей, восседая на кресле XVII века. Собрания редакции журнала «Мир искусства» проходили в просторной столовой со стульями стиля «жакоб» с четырех до семи, за чаем. Непременной участницей этих чаепитий была няня Дуня, запечатленная Бакстом на портрете Дягилева. Нянюшка выкармливала еще маму Сергея Павловича. На Фонтанке же впервые появился расторопный чернявый лакей Василий Зуйков, ставший неизменным спутником хозяина, блюстителем его интересов и стражем его любовников. Без лакея Василия Дягилев так же непредставим, как Петр Ильич Чайковский без своего камердинера Алеши Сафронова.
Сергей Павлович — кажется, это общее свойство людей с подобными наклонностями — вовсе не был расположен к открытости в личной жизни. Публичное назначение имели лишь столовая и кабинет. В глубине темного коридора находились две тесные комнатки, окнами во двор, куда допускались лица, непосредственно связанные с редакционной работой: там, среди гранок, клише и рулонов бумаги, царил Философов; трудился над ретушированием фотографий, заставками и виньетками Бакст. Остальное пространство квартиры было скрыто от посторонних глаз.
В этот период Дягилев и Философов жили совсем по-семейному. Ветреный Дима был перехвачен, как мы знаем, кузеном от Сомова. Внешне неприязнь между Константином Андреевичем и Сергеем Павловичем довольно долго не обнаруживалась, но стоило найтись поводу, как затаенные чувства выплеснулись со страшной силой. Повод оказался анекдотичен: именно скандал из-за «Сильвии», в котором невольно оказался замешан еще один участник — Лев Самойлович Бакст.
У Бакста (настоящая его фамилия была Розенберг) был брат, Исай Самуилович, сотрудник «Петербургской газеты». Скандал в театральной дирекции был им описан в бойком фельетончике, показавшемся Дягилеву неприличным. Сергей Павлович не без основания заподозрил, что детали конфликта могли стать известны журналисту лишь через его брата Левушку. Вследствие этого Дягилев с наперсником Философовым отругали Бакста и вытолкали его взашей из квартиры на Фонтанке, выбросив за ним на лестницу шапку с пальто и калошами.
