Пожилые мужики во главе с Чумаем отправились в лес на двух подводах. На первой телеге — большая бочка с водой, пятиведерный котел, новая деревянная лохань, ковш, черпалка. К этой же телеге сзади привязан предназначенный в жертву теленок. Сопротивляется телок изо всех сил — останавливается, машет мордой, пытаясь освободиться, но он обречен: в телегу впряжен здоровенный Чумаев мерин. А двенадцатилетний мальчик подгоняет прутиком теленка, иногда с жалостью его поглаживает.
На второй телеге разместились мужики, среди них седовласый, седобородый дядюшка Чумай.
Не доехав пятидесяти шагов до дубравы, мужики выпрягли лошадей, привязали к телегам, накосили травы. Лошади принялись жевать, а крестьяне во главе с Чумаем повели в лес теленка, следом несли котел.
Вскоре на небольшой поляне вспыхнул костер. По обычаю читая молитвы, Чумай увел теленка подальше от костра. Крестьяне шли следом.
Когда телка забивали, мальчик, погонявший его, прячась в кустах, утирал внезапно хлынувшие слезы. Видать, очень жалко ему было теленочка.
— Вот, возле этого онапу и установим мы привезенного из Шопкера бога, — показывая на огромный старый дуб, предложил дядюшка Чумай.
Остальным оставалось только согласиться с ним. Чумай в деревне самый старший, у кого же учиться мудрости, если не у него? Да, Чумай действительно самый опытный и умный.
Старый дуб выделялся среди сородичей, будто и он, как Чумай, — вождь и родоначальник.
— Вершина почти в небо упирается, — рассуждали крестьяне. — Доволен будет нами Перке юмо...
Уехавшие за богом мужики остановили телеги у Шопкера. Оглядываясь, поспешили в липовую рощу.
Вот оно перед ними — священное дерево, огромная липа. А рядом, лицом к прищельцам, стоит сам бог, напоминающий видом своим дядюшку Чумая.
Прибывшие из Тумера постояли, попричитали, рассудили, как удобнее приняться за каменную статую. Подошли вплотную.
Начали было ее поднимать — как вдруг на них навалился кто-то. Накрыли их на месте преступления, связали, натянули на головы мешки из рогожи, уложили на телеги, как снопы. Лошади резво поскакали обратно по той же дороге.
— Попробуйте еще хоть раз явиться! Живыми домой не вернетесь! — раздавались вслед гневные голоса.
Жители Шопкера устроили засаду, захватили нечестивцев в густых зарослях. Вот те на! Кто же мог выдать тайну? Не иначе, кто-то из своих.
А там, в дубраве, ждут прибытия посланцев, волнуются — все сроки миновали.
Телятина разварилась. Ночь на исходе. Вспыхнула заря, потом побледнела, оповещая о наступлении нового дня.
— Что-то неладно!
— Не беда ли какая нагрянула?!
— Добрые люди, глядите! По дороге бежит женщина!
— И то правда!
Издали донесся женский вопль:
— Возвращайтесь домой!
— Что такое?
— Беда, большая беда! — Женщина остановилась, но, задохнувшись от быстрого бега, не могла выговорить ни слова. А когда наконец перевела дыхание, пришла в себя и попыталась объяснить, что случилось, то никто так ничего и не понял.
Оставив в дубраве сторожа, чтобы тот следил за котлом, мужики со старцем Чумаем тут же поспешили в деревню. На трех телегах лежали связанные посланцы в Шопкер. Были чуть живы. Их освободили от пут, сбросили рогожные мешки.
— Да... — в величайшем смятении сказал дядюшка Чумай. — Кто-то проговорился. Совершил грех перед своим народом. Черное дело сотворил. Пусть признается в своей измене, расскажет, какая нечистая сила толкнула его.
Толпа онемела. Все замерли, тревожно поглядывая друг на друга.
— Пусть изменник пеняет на себя. Ждет его кара. Быть ему заживо сожженным, — голос Чумая дрогнул. — Преступника, нарушившего уговор, волю народа, ждет огонь!
— Огонь ждет его! — вторили люди.
— Жгите меня! — взлетел вдруг над толпой звонкий женский голос.
Вперед гордо вышла молодая красивая девушка — любимая дочь дядюшки Чумая.
— Уялче, это ты?!
— Да, это я, отец! Я предупредила соседей, что вы затеяли темное, гнусное дело...
Нависла мертвая тишина. Уялче стояла перед отцом с высоко поднятой головой. Ее прелестное лицо и нежное гибкое тело выражали решимость. Глаза сияли. Отец, не ожидавший такого удара, побледнел, неподвижно и молча смотрел на дочь. Он, самый старый, мудрый и уважаемый человек, только что дал слово предать огню преступника, а им оказалась его любимая дочь. Да разве сможет он пойти на то, чтобы его родное дитя горело на костре? Он лелеял ее, растил, жил для нее... Уялче была единственной радостью старика, единственным его утешением, его счастьем, надеждой... Но слово, данное при народе, свято. И клятву эту надо выполнять. Не выполнишь — потеряешь честь, заслужишь у земляков презрение.
— Ты предала свой народ, предала своего отца, дочь моя! — с трудом промолвил старец. — Выдала тайну рода.
— Да, выдала тайну! — с каким-то торжеством в голосе подтвердила Уялче. — И они, кому я выдала тайну, не враги наши, они одного с нами рода. С ними вы хотели нечестно поступить. Это стыдно! Решили их оставить без покровителя и благодетеля. Святое ли это дело?
