Клубившийся над Кривой улицей пар – густой, вязкий, пропитанный острыми специями, горелыми овощами и пронзительным, чуть сладковатым запахом свежих лепёшек из маниоки – лениво растекался по квадратным коробкам старых потрепанных зданий. Он проникал всюду; в квартиры, в комнатки, в чуланы, на чердаки. В маленькие уютные спаленки и огромные промозглые залы. Просачивался везде, где находили себе пристанище уставшие, скрючившиеся под тяжелыми лоскутными одеялами, озябшие люди. Заставляя их заспанных, вялых ещё не отошедших от сладких красивых снов, открывать глаза, принюхиваться, сглатывать набежавшую слюну и медленно возвращаться назад, в этот хмурый, жестокий, и вечно голодный мир.
- Эй, Дуда! – Сидевший в кресле Хопер по прозвищу Толстяк, рявкнул так мощно и настолько раскатисто, что циновка, отделяющая лавку старика Панкина от лавки тётки Чернобровки, нервно взбрыкнула и принялась мелко трястись. Я вздрогнул, тихонечко ругнулся, и притворился глухонемым. – Не делай вид, что ты меня не слышишь, паршивец. – Не унимался Хопер.
Толстяк орал так натужно и с таким надрывом, что его огромные складки, свисавшие с подбородка чуть ли не до груди, раскраснелись и налились бордовым цветом. Будто это и не подбородок вовсе, а гребень задиристого петуха ведьмы Клавдии – того самого, боевого, что гоняет всех собак на Заливной улице. Так мало этого он ещё и ходил ходуном, напоминая студень, что варит по субботам замарашка Кло. В общем, примерзкое зрелище, если не сказать больше.
Несколько долгих секунд я размышлял – обернуться или сделать вид, что не замечаю его яростных воплей?
А от них, между прочим, – мелко подрагивали ставни на низких окнах, вихрился мусор на старой щербатой брусчатке, а оккупировавшие улицу торговцы, вжимали головы в плечи и в страхе отводили глаза. И чем яростней орал Толстяк, чем визгливей становился его голос, тем быстрее суетились разношёрстные продавцы и тем ниже склонялись над своими прилавками. Каждый его выкрик, словно бы накидывал на их плечи по десятку другому килограмм, а на посеревшие лица пяток другой лет.
Что говорить то, Толстяка Хопера на улицах побаивались. И тут надо сказать – было за что. Он хоть и жирный был как бегемот, и весь какой-то нелепый, или как говаривал Щепка – рыхленький, но при этом страсть какой сильный. Если зажмёт где-нибудь в углу и вдарит своим пудовым кулачищем то и всё. Пиши – пропало. Сам видел, как на прошедшей недели, он так отделал двух затоновских парней, что вся брусчатка возле тележки белобрысой вертихвостки Нюськи была залита кровью.
Впрочем, затоновские, сами виноваты.
Во-первых – потому что они затоновские. А во-вторых – потому что те ещё фрукты оказались. Это же надо было до такого додуматься, чтоб на глазах у Хопера хихикать и перебрасываться шуточками с этой самой Нюськой? Видать, мозгов у ребят совсем не было, а теперь уж и не будет никогда.
Зачем спрашивается так нарываться? Ведь каждая дворняга на Колоске знает, что толстяк Хопер в её сторону неровно дышит и пускает вязкие слюни. А сумасбродная булочница и рада тому. Играется с ним как кошка с мышкой и веселится как может. Скучно ей, видите ли, пирожками на пятачке торговать, а тут какое никакое, а развлечение. Плохо только, что в результате этих развлечений, кровища неудачливых сердцеедов бьёт фонтаном, забрызгивая всю округу яркими рубиновыми каплями, а зубы веером разлетаются по мостовой на радость и прибыток, этому мутному крысоеду, зубнику Штэльману.
А всё от того, что чёртова кошка, самая натуральная стерва с маниакальными наклонностями закоренелой психопатки. Да и мышка ей под стать. Весит под сто пятьдесят килограмм и имеет двойное усиление на удар кулаком. А вот с мозгами увы, никаких усилений там не наблюдается.
- Дуда! Сморчок ты недорезанный, – возмущённо орал Хопер. – Ну-ка, бегом сюда. Бегом говорю тебе. Не то я сейчас встану…. Я тебе точно говорю, я встану.… Поймаю тебя и переломаю все твои костлявые ножки.
Забавно, но он проорал это так, словно у меня было не две ноги, как у всех нормальных людей, а три или четыре. Ну, как у тех злобных тварей, что нет-нет да вылезают из заброшенных станций метро.
Втянув голову в плечи, я сгорбатился и, ускорив шаг, совсем уж было собрался прошмыгнуть в неприметный закуток, уходящий в бок в трёх метрах от меня. Ну, в тот самый, в котором, держит свою вонючую лавчонку перекупщик Хлюп. Как мой взгляд скользнул по противоположной стороне улицы.
А там, подставив красивое лицо солнечным лучам и воткнув кулаки в широченные бёдра – стояла и улыбалась – растянув чувственные губы чуть не до ушей, та самая мерзопакостная Нюська, из-за которой запавший на неё Хопер покрошил столько черепов.
Поглядев в её смеющиеся глаза, я в сердцах сплюнул и остановился.
- Все зло на земле от женщин, – говаривал мудрый Щепка. Естественно до того, как безвозвратно сгинул в бастионе под номером двадцать семь. Но неизменно добавлял, - а ещё от тупых мужиков. Жирных, похотливых, тупых мужиков.
А тут, вон оно как всё сошлось. Как говорят хверги, – весь жгучий перец в одной кастрюле.